Срока у подвига нет - Николай Виссарионович Масолов

Сутки над рекой Великой полыхало зарево пожаров. Гавриловы поначалу подались всей семьей в лес. Потом, как и другие опочане, не успевшие эвакуироваться, вернулись в город. Заняли небольшой уцелевший домик на Почтовой улице.　

Страшным было это возвращение. Ушли в лес свободными людьми, а вернувшись, стали «руссиш свиньи». Сытые, наглые лица чужеземцев кругом и грозные приказы, регламентирующие каждый шаг, каждый поступок… Кусает губы Рая, слушая днем трескучие сводки о победах «железных армий фюрера». С ненавистью смотрит на репродукторы, а по ночам плачет в подушку. И простить себе не может: как это она так некстати в начале войны уехала к родным в Опочку! Надо было добиться отправки на фронт.

— Кто же знал, что такое приключится, — успокаивала Пелагея Тихоновна дочь. — Переживем как-нибудь злое лихо. Притаимся. А там, глядишь, и наши вернутся.　

Наши… Рая видела их в один из осенних дней. Изможденные, опухшие от голода и побоев, в изодранных гимнастерках, шли пленные бойцы Красной Армии по улицам Опочки в окружении охранников и овчарок. Военнопленных гнали в Псков. Шли они молча, не оглядываясь по сторонам, но как-то подтянуто, собранно. И Рая, стоявшая в толпе на базарной площади, чувствовала, что это несломленные, мужественные люди.　

Толпа на площади зашумела. К пленным бросились подростки, плачущие женщины. Они совали красноармейцам в руки хлеб, яйца, сало.　

— Шнель! Цурюк! Шнель! — орали конвойные.　

И тогда, покрывая общий шум, раздался сильный мужской голос:　

— Выше головы, товарищи! Красная Армия вернется! Мы изрядно поколотили фашистскую погань под Ленинградом.　

К кричавшему — высокому худощавому краснофлотцу с окровавленной тряпкой на голове — подбежал гитлеровец и ударил его прикладом.　

— Что ты делаешь! — рванулась к обочине дороги Гаврилова.　

Но чья-то рука удержала ее, и Рая услышала:　

— Потише, девушка.　

Краснофлотец споткнулся, по тотчас же выпрямился. Изо рта у него текла кровь. И Рая хорошо расслышала слова:　

— Идите в партизаны, товарищи! Помогайте нашим разведчикам. Не покоряйтесь фашистам, якорь им в глотку!　

Вынырнувший внезапно сбоку гитлеровский фельдфебель дважды выстрелил в моряка…　

В часы тяжелых ночных раздумий Рая все чаще и чаще вспоминала бледное лицо с немигающим горящим взглядом и худую поднятую вверх, сжатую в кулак руку. Она повторяла предсмертные слова краснофлотца, ища в них ответ на мучившие ее вопросы. А их было немало. Семья у Гавриловых большая: Рая, мать, Аня с ребенком, тринадцатилетний племянник Юра и его одногодка Оля, сестра Ани. Запасов продовольствия — никаких. Вот и выбирай: либо в лес к партизанам иди (но как их найти?), либо к оккупантам на службу за кусок хлеба нанимайся. Впрочем, может и на службе у фашистов своим можно пользу приносить?　

И решилась. В хозяйственной комендатуре каждого поступавшего на работу русского допрашивал гестаповец Райхерт, типичный пруссак лет сорока пяти. Он подолгу рассматривал в упор вызванного человека, ошарашивал его неожиданным вопросом, говорящим, что в отделении службы безопасности все о нем известно.　

С Гавриловой у Райхерта произошла осечка. Первый бой, как правило, определяет всю жизнь солдата на войне. Рая подсознательно понимала этот неписаный закон и к первому своему поединку с матерым врагом хорошо подготовилась. Вела себя в кабинете гестаповца не робко, но и не вызывающе. На вопросы отвечала откровенно, смело. Да, она не думала, что войска фюрера займут Опочку. Да, она комсомолка и значилась в активистах. А как же иначе, если хочешь учиться? Можно ли ей доверять на работе? Будет стараться, но господину офицеру виднее.　

— А красивый и умный фрейлейн не боится гестапо? — задал последний вопрос Райхерт.　

И тут Гаврилова сделала отличный ход:　

— А почему нужно бояться гестапо? Там же работают доверенные люди самого фюрера.　

Райхерт разразился тирадой о могуществе гестапо, а затем изрек:　

— Будешь служить в отделе господина Мюллера.　

Рая покинула комендатуру довольная. И не только потому, что так быстро решился вопрос о работе. Девушка почувствовала даже какую-то уверенность в себе. Чувство было крошечное, как язычок пламени, лизнувший мокрые ветки костра в ненастье, но яркое, драгоценное. Теперь она твердо решила служить оккупантам так, чтобы они не сомневались в ее желании работать на благо «нового порядка», и в то же время искать, искать, неустанно искать ниточки связи со своими: в хозкомендатуре уйма сведений, нужных родной армии и партизанам. О том, что рано или поздно они заявят о себе, Гаврилова не сомневалась.　

Понимала ли девушка всю тяжесть, что легла на ее молодые плечи, когда вышла она впервые из кабинета начальника главного отдела комендатуры Вилли Мюллера? Сознавала ли, на что обрекает себя, когда говорила, смеясь (но так, чтобы слышали все ожидавшие приема), случайно оказавшейся здесь знакомой: «А он, знаешь, милый, наш будущий начальник. Право, с ним приятно разговаривать».　

Понимала. Сознавала. И вскоре добилась своего. Сорокалетний майор (в недавнем прошлом бухгалтер крупного магазина в Берлине) по-русски говорил плохо, особенно когда был в подпитии, что случалось с ним нередко. А дело приходилось иметь с деревенскими и волостными старостами, старшими полицаями. Требовался хороший секретарь-переводчик. Присмотревшись к Гавриловой, Мюллер назначил ее своим секретарем, освободив от других обязанностей.　

Спустя два десятилетия после войны, когда «тайна фрейлейн Раи» оставалась для многих еще нераскрытой, автор этих строк слышал от старожилов древнего города:　

— Раиса Гаврилова, говорите? Жила в Опочке при немцах такая. Про семью худого слова не скажешь, а она за сладкой жизнью погналась. Сам Гофман, начальник хозкомендатуры, ухлестывал за ней.　

Хорошо входила в свою роль Рая. И лишь однажды, в предновогодний вечер, вернувшись домой, неожиданно разрыдалась, припав к коленям матери:　

— Не могу! Не могу! Стрелять их всех надо, мерзавцев, а я…　

Как в детстве, гладила Пелагея Тихоновна голову дочери, перебирала растрепавшиеся волосы, а вымолвить слова не могла — убито молчала. Поняв состояние матери. Рая поднялась, улыбнулась сквозь слезы:　

— Прости, мамочка. Просто устала я. — И, повернувшись к вошедшему племяннику, спросила: — Юра, в огне брода нет, правда?　

— В огне? — недоуменно повторил подросток. — Ты что, шутишь?　

— Нет, не шучу. Запомни, дружок. Нет в огне брода. И никогда не ищи его там.　

— Хорошо, не буду, — охотно согласился Юра. — Только ты не плачь, пожалуйста.　

Юра обожал свою молодую тетю. Он знал, что теперь на ней держится вся семья. И он готов был драться с каждым, кто осмелился бы в его присутствии сказать про нее что-либо плохое…　

В начале первой военной зимы Опочка ни разу не упоминалась в сводках Совинформбюро. Не фигурировал город на берегах Великой и