Часовой памяти - Коллектив авторов

взгляд всё просто, а ведь надо тенью проскользнуть, найти место, где ты будешь невидим и неслышен, и работать максимально дольше. А еще ни при каких условиях не попасть в плен. Вот на это права они не имеют, потому всегда в нагрудном кармане лежит граната.

Их заводил проводник с группой разведчиков в конце января под завывание беснующейся вьюги при видимости вытянутой руки. Повезло несказанно – метель замела следы. Между опорниками врага они расстались и дальше уже шли сами. Укрылись в развалинах дома – расчистили место со смотровыми щелями на все четыре стороны, натянули крышу – полог из антитепловизорной ткани, установили оптику, передали по рации свои координаты и приступили к работе.

3.

Их должны были сменить через две недели – обычный срок «залегания». Они продержались полгода. Целых полгода, сто восемьдесят суток за второй линией обороны в десяти верстах от фронта. Засыпало снегом, вымораживало, вымокали под дождями, согревались, прижавшись друг к другу, задыхались от зноя, теряли сознание от голода и жажды. А в эфир регулярно уходили данные о курсах беспилотников, расположении огневых точек, маршруты подвоза боеприпасов и вэсэушников, перемещение техники, корректировали огонь.

Иногда удавалось сбросить им пауэрбанки для зарядки рации, две-три банки каши и полторашку воды – растягивали по глотку: когда на неделю, когда на две. После дождей вычерпывали скопившуюся в вырытом углублении воду до самого дна, иногда выбирали грязь, натягивали на котелок бинт и выцеживали каплю за каплей. Иногда просто слизывали росу или иней с обломков досок. Самым тяжелым стал апрель: выдался сухим, небо днем и ночью бороздили «птицы», и тогда они пили собственную мочу.

А в разведотдел шли и шли весточки, а суровые и совсем не сентиментальные мужики тайком молились, чтобы они выжили, потому что вытащить их они физически просто не могли.

4.

Их вытащили, когда августовские туманы густым молоком залили балки и даже поднимались к стриженным снарядами макушкам лесополок. Прежние попытки заканчивались неудачно, и те четыре группы так и остались лежать на нейтралке, словно вешками отмечая путь телами разведчиков. Пятую группу повёл Чудо, командир разведроты, самый опытный и самый везучий в бригаде.

Командир понимал, что посылает Чудо на верную смерть, и, отводя взгляд, глухо выдавил:

– Понимаешь, Чудо, надо их достать. Иначе как верить будут те, кто придет на смену, что их не бросят и всё равно вытащат.

Чудо ничего не ответил, лишь улыбка полоснула его рассеченное шрамом лицо.

Туман загустел и ещё не начал сползать в низины, когда разведчики глубоко за полночь добрались-таки к развалинам, где обосновались «глубинщики», бережно извлекли их – не ходоки они были после полугодового сидения, а толком не размять затекшие мышцы, уложили их на носилки и понесли, по наитию находя ту единственную тропу к жизни.

Линию фронта пересекли бесплотными тенями – благо она не была сплошной, и оборона вэсэушников в этом месте держалась на опорниках. Лишь когда перевалили за свою траншею, Чудо передал «глубинщиков» ожидавшей их группе эвакуации.

Через час их принесли в посёлок, где на выезде находился блокпост, и осторожно усадили на траву, прислонив к мешкам с песком. И только здесь увидели, что один сжимает гранату, а у второго пальцы словно прикипели к портативной рации.

Солнце уже стало нарезать туман, отсекая пластами и позволяя ему сползать в балки. Дежурившие на блокпосту вэпэшники[18] скоренько развели бульон из концентрата и подали «глубинщикам», но после нескольких глотков тех стало рвать – иссушенный организм отказывался принимать даже жидкость.

Их опять уложили на носилки, подсунув под голову бушлаты. А выползшее из-за леса солнце касалось их лиц, и только сейчас я разглядел, что всё-таки они молоды.

Через четверть часа примчались командир и начальник оперотдела, обнимали «глубинщиков», гладили их по заросшим лицам и что-то говорили, а потом, взяв на руки, отнесли к машине. И на глазах командира закипали слезы. Впервые за всю эту войну.

А мы не стеснялись своих слёз… И даже Чудо катал желваки, кусал губы, и каменели скулы.

Я ничего не знаю о судьбе этих «глубинщиков». Не знаю их имен и званий. Не знаю, откуда они, какого рода-племени. Знаю только от их командира, что одному из них в день «вызволения» исполнилось двадцать три. Старше второй, ровесник его или младше, мы так и не смогли понять.

– Какая же это сила заставила их вынести такое? – произнёс я вслух, ни к кому не обращаясь, но повернувшись к Чудо.

– Да нет, не заставила. Невозможно заставить. Это внутренняя сила духа и вера. Без веры никак нельзя, – Чудо говорил глухо и медленно, но так веско и убедительно, что сомнений не оставалось: вера, конечно же вера.

5.

А вместо них на смену Чудо завёл в развалины двоих других. Они нырнули в проём и затаились: им предстояло две недели вести наблюдение. Первые тоже в январе заходили на две недели, а «задержались» на полгода. Эти двое понимали, что никаких две недели не будет. Две недели – это для слабаков, а они «глубинщики». Они и не такое выдержат.

«Глубинщики». Штучные мужики. Неприметные в жизни, молчаливые и даже какие-то робкие и стеснительные. На таких Россия держится…

Казус

Восемнадцать суток с раздробленными ступнями полз Алексей Маресьев по заснеженному лесу. Голодный, замерзший, с обмороженными руками и ногами. Полз на запредельной силе воли, упорстве и жажде жизни. Полз за гранью возможного.

Мы в четырнадцатом двое суток выходили по тылам украинских войск без крошки хлеба и глотка воды. Днем жара, вечером дождь, ночью мороз. Но двое суток – это не восемнадцать, да еще зимой. И когда мозг готов был выключиться от усталости и накатывало равнодушие – будь, что будет, пронзала мысль: Маресьев, голодный и обмороженный, не сдавался, а мы…? И мы, вцепившись в жизнь, уходили от преследовавших карателей, отстреливались, но шли, по минному полю шли, задыхались от жажды, но шли и вышли.

Когда мне рассказали, что штурмовик два месяца провел под завалами, раненый и контуженный, и выжил – не удивился. Знал подобные случаи, хотя два месяца – это не двое суток и даже не восемнадцать. Это много. Даже не много, а запредельно много. Но так захотелось увидеть вернувшегося с того света, что едва дождался утра.

Мы встретились с ним в госпитале. Выше среднего, худощавый, ходит без палочки, щурится на солнце, улыбается… Какая-то блаженная улыбка всё растягивает губы, а он собирает их обратно в ниточку. Второй контракт уже разматывает, и всё в штурмах. Был в отпуске, нашел судьбу свою, женился – сначала ЗАГС, и сразу же венчание.

Спрашиваю: «Почему венчание?»

Глупый, наверное, вопрос, а он даже не удивляется. Говорит, что жизнь прежнюю переосмыслил и