Слова на гильзе - Олег Георгиевич Холщевников

– Стой! Кто идет?! – резкий окрик.

Часовой. Я видел ствол, направленный в мою сторону. Собрал всю волю и прохрипел, выплевывая грязь с кровью.

– Свой… Ранен… Плуг… Блокпост… там… – голос сорвался. Мгновение тишины, а потом всё взорвалось родной речью.

– Плуг?! Братцы, это же Плуг! Живой!

– Где?!

– Да вон он! Раненый! Санитары! Быстро!

Топот сапог. Руки подхватили меня. Боли уже почти не чувствовал, одну только дикую слабость и холод.

Знакомые лица склонились надо мной. Сосед по роте, Петька «Борщ». Глаза у него круглые, полные невероятного изумления и страха? Нет, восхищения?

– Алеха?! Ты как, черт?! Мы думали, тебя там… Там же ад был! Весь блокпост разнесло! Говорят, один боец… Это ты?!

Смог только кивнуть в ответ, еле заметно.

Меня осторожно переложили на плащ-палатку. Потащили. Небо над головой – темное, в звездах. Больше не стреляли. Только гул моторов шуршал где-то далеко. И голоса, мягкие похлопывания по плечу своих:

– Держись, Плуг! Госпиталь рядом!

– Герой, блин… Один против блокпоста!

– Ты проход открыл, браток… Проход…

Слово «свой» звенело у меня в ушах, перекрывая боль, гул, все. Стало так тепло на душе. Наконец-то согрелся. Я закрыл глаза. Не от потери сознания. Просто было хорошо. Домой. Я вернулся. Плуг вспахал свое поле. Теперь можно и отдохнуть.

Перед тем как заснуть, я обнаружил в кармане гильзу с того самого чердака, достал ее и написал на ней – «Мы победим!»

Сознание накрыла темнота. Это медсестра вколола морфий, чтобы избежать болевого шока. Он мягко плыл по венам, как горячий песок по дюнам. И снился мне Каир. Я шел по узкой улочке, где солнце пробивалось сквозь балконы, где пахло жареными лепешками и кофе. Ирина ждала у фонтана, смеялась и протягивала руку: «Ну что, герой? Пошли, покажу тебе пирамиды». Я хотел ответить, но не смог. Потому что настоящая боль вернулась раньше, чем сон закончился. А вместе с ней и осознание того, что я жив. Что они мертвы. Что война не кончилась. И что, если выживу – придется пахать дальше. Но пока…

Пока можно просто поспать.

Рассказ и поступки бойца с позывным «Плуг» передают ощущение изоляции и внутренней борьбы, с которыми сталкиваются бойцы на фоне суровых боевых действий. Плуг, отражает судьбу многих, оказавшихся в плену войны, и его история пронизана тонкой психологической проработкой.

В его рассказе видны моменты глубокого самоанализа. Воспоминания об Ирине, девушке, которая ждёт его обратно, становятся важным элементом его внутренней борьбы. Эти эмоциональные запоминающиеся моменты ярко контрастируют с военными действиями, придавая его рассказу глубину и многослойность. Плуг, как бы внутри себя оказывается перед дилеммой: защищать своих или поддаться страху. Его действия на блокпосте становятся символом не только физической борьбы, но и внутреннего конфликта, развернувшегося между жизнью и смертью, между эмоциональной уязвимостью и стойкостью.

Плуг олицетворяет не просто борьбу за выживание, а символическую борьбу за дух и достоинство человека.

Гроза в апреле

Пепел успеха. Голос в эфире. Я – Апрель. Буду вас выводить. Шёпот в темноте. Свои. Стой! Стрелять буду! Генерал и звонок.

15 августа 2025 года. Летим военно-транспортным самолетом из Москвы в Крым, далее в Херсонскую область. И дальше в зону СВО, машиной. Параллельно со мной едет группа людей – кто в гражданке, кто в камуфляже. Долго присматривался, но не мог понять, кто эти люди, которые передвигаются в зону СВО путем военной авиации, странно одеты и у каждого багаж, напоминающий нотные пюпитры.

Как оказалось, у нас в стране есть группа военных художников, которые пишут картины и портреты именно по фронтовой тематике. И эти художники постоянно выезжают на фронт, где и делают свои зарисовки. Так сказать, путем живописи оставляют память, фиксируя на бумаге и холсте исторические факты того, что происходит в настоящее время на СВО.

Так, в полете, я познакомился с заслуженным художником РФ, членом-корреспондентом РАХ – Владимиром М. Мы разговорились, и он поведал мне одну из историй, рассказанную бойцом его коллеге-художнику в процессе написания портрета бойца.

Мой позывной – «Гроза». Я с бойцами получил задание на уничтожение объекта глубоко в тылу врага. Задание было выполнено. В ночном небе, далеко за нашей линией фронта, заполыхал оранжево-чёрный гриб. Глухой «бум» докатился до нас спустя несколько секунд, отозвавшись эхом в промёрзших оврагах. Украинский склад боеприпасов, а по совместительству – узел связи превратился в ад.

– Горит, – сипло процедил Кедр, мой снайпер. В его голосе не было торжества. Была усталость. Мы все её чувствовали. Четверо суток ползли сюда, как тени, отлеживались днём в промерзшей земле, двигались ночью. И вот – результат. Фотографии цели сделаны, координаты уточнены, управляемый снаряд с БПЛА сделал своё дело.

– Работа сделана, – сказал я, отрывая взгляд от багрового зарева. – Собираемся. Уходим. До рассвета надо отмахать километров десять.

Но война – это грязная игра, где правила меняются каждую секунду. Наш успех оказался слишком ярким, слишком громким. Нас «засветили». Наверное, у них был наблюдатель на соседней высотке или сработала какая-то «умная» электроника. Неважно. Важно, что к утру над нами уже кружил беспилотник-разведчик, а к полудню мы, укрываясь в редком перелеске, услышали вдали, но уже громко и отчётливо, рёв моторов и лязг гусениц. Охота началась.

Первый контакт был коротким и яростным. Мы отбились, отошли, но пуля нашла Шмеля, нашего сапёра. Прошла навылет, задев лопатку. Больно, кровит, но идти может. Потом осколок от миномётной мины, прилетевшей ни с того ни с сего, угодил Кедру в бедро. Не раздробил кость, но порвал мышцы. Он побледнел как полотно, стиснул зубы. Наложили жгут.

– Командир, – его глаза были сухими и очень чёткими. – Не бросайте меня.

– Замолчи, – отрезал я, помогая ему подняться. – Не брошу. Никого.

Их теперь было двое: Шмель и Кедр. Два «трехсотых» – раненых. Но ходячих. Это было главное. На носилках я бы их не потащил. А так – есть шанс. Пусть призрачный, но шанс. Мы стали не диверсантами, а беглецами. Группа из четырёх человек, двое из которых с каждым часом слабели, в глубоком тылу врага, который знал о нашем присутствии и методично сжимал кольцо.

Мы шли по ночам. Двигались от укрытия к укрытию, от оврага к развалинам фермы. Ели снег и последние крошки сухпайка. Рация молчала. Мы были ниже горизонта, в радио-тени. Нас уже списали. Я это знал. В таких операциях группа, попав в беду и потеряв связь, считается «процентом». Потерь в военных действиях не избежать.

Но я не мог им этого сказать. Я старший. Их командир. Моя задача – вывести.

На шестые сутки нашего передвижения рация вдруг ожила. Зашипела, захрипела, и в наушнике, сквозь дикий свист помех, я поймал обрывки чужой речи. Наши! Где-то рядом есть свои! Безумная