Слова на гильзе - Олег Георгиевич Холщевников

Гроза, – прошептал я себе под нос, глядя на бледные, заросшие щетиной лица ребят. – Выбора нет.

Выходить в эфир на вражеской территории – самоубийство. Это маяк для их пеленгаторов. Но оставаться здесь – тоже смерть. Медленная, верная.

Я нажал тангенту. Голос мой был хриплым от холода и нечеловеческого напряжения.

– Я Гроза. Мои координаты. Вызываю любой дружественный позывной. Со мной два трёхсотых. Требуется эвакуация. Куда двигаться? Повторяю…

Эфир ответил мне ледяным молчанием. Я знал, что меня слышат. И наши (если они есть), и враги. Я светился, как ёлка на Красной площади. Но мы поползли. Наугад. В сторону, откуда, как мне казалось, был самый слабый шум моторов.

Стычки стали чаще. Не большие бои, а внезапные, короткие вспышки. Мы отскакивали, как затравленные волки, оставляя за собой капли крови на снегу. Иногда полностью уничтожали группы врага. Я выходил в эфир снова и снова, уже не скрываясь, уже отчаянно:

– Гроза! Я Гроза! Слышит кто?! Дайте координаты! Куда идти?!

Тишина. Только помехи. Ребята смотрели на меня. В глазах Кедра читалась покорность судьбе. Шмель просто молчал, экономя силы. Мы уже были призраками.

Это случилось на седьмой день. Мы засели в полуразрушенной печи какого-то кирпичного заводика. Снаружи выл ветер. У Кедра началась лихорадка. Я снова взял рацию. Руки дрожали от бессилия и злости.

– Я Гроза. Последний вызов. Осталось мало воды, боезапас на исходе, аккумуляторы у рации тоже. Два раненых. Если есть кто живой – отзовитесь!

И вдруг… сквозь шум и треск пробился голос. Чёткий, спокойный, баритональный. Без панибратства, но и без официоза.

– Гроза, я вас слышу. Это Апрель. Сохраняйте спокойствие. Буду вас выводить к своим.

Я остолбенел. Сердце ёкнуло, но разум закричал: «Ловушка!» Это же классика. Взять нас на испуг, заманить, добить.

– Апрель, – с вызовом сказал я в микрофон. – Назови пароль на вчера.

– Пароли устарели, Гроза. Вы семь дней в тылу. Доверьтесь. Альтернатива – вас найдут через три часа. Ваш «маячок» уже пеленгуют с двух сторон.

Он говорил так уверенно, так… по-хозяйски. И он знал про пеленгацию. Врагу не было смысла меня предупреждать.

– Что делать? – сорвалось у меня. Я уже поверил. Потому что верить было больше не во что.

– Держитесь там до темноты. Как стемнеет – двигайтесь на восток, вдоль ручья. Я знаю ваше примерное местоположение. Буду корректировать.

Апрель стал нашим голосом из ниоткуда. Нашим проводником в кромешной тьме. Он не болтал. Его инструкции были краткими, как выстрел: «Обходите высоту 72.1 слева, там засада». «На развилке идите по правой тропе, левая заминирована». «Ждите, впереди группа, я дам отмашку, когда прочёс уйдёт».

Он знал всё. Расположение вражеских постов, время их смены, где проходили линии наших окопов. Это было сверхъестественно. Иногда он просто говорил: «Остановитесь. Отдышитесь. Через двадцать минут – дальше». И в этот момент в наушнике слышался далёкий гул артподготовки – наши били именно туда, где мы были полчаса назад.

Он поддерживал не только меня, но и ребят. Как-то раз спросил: «Как там ваши «трёхсотые»? Держатся?» И, узнав про лихорадку у Кедра, сказал: «Через километр будет брошенный сарай. Там в синей бочке может быть дождевая вода. Возьмите. И передай ему – терпи, браток, уже близко».

Это «уже близко» он повторял каждый раз. И мы верили. Этот невидимый, всемогущий Апрель стал для нас единственной ниточкой, связывающей с жизнью.

На девятые сутки Апрель сказал: «Сегодня ночью выходите. Ваша конечная точка – высота “Верблюд”. Наши передовые там. Будьте осторожны – у наших нервы на взводе, могут стрелять без предупреждения. Я скажу им, но гарантий нет. Удачи, Гроза.

Мы выползли к «Верблюду» на рассвете. Виднелись силуэты окопов, колючка. Наши. Душа рвалась вперёд. Я, забыв про всё, поднялся во весь рост, потащил за собой Кедра, закричал хрипло:

– Свои! Мы свои! Группа «Гроза»!

И тут же над головой затрещала очередь. Земля вздыбилась у самых ног.

– Ложись! – орал чей-то молодой, сорванный голос из окопа.

– Свои, блин! – завопил я, прижимаясь к земле. – Я Гроза! Меня Апрель выводил!

На секунду стрельба стихла.

– Какой ещё Апрель? – прозвучал недоверчивый окрик.

Началась нелепая, страшная перепалка. Они нам не верили. Приказали ползти к ним по одному, раздевшись до пояса на морозе, с руками за головой. Унижение? Нет. Это была цена жизни. Мы заплатили её безропотно. Когда нас, синих от холода, втащили в блиндаж, и дежурный офицер, сверив мои данные, наконец, кивнул: «Всё чисто», – я рухнул на табурет и просто затрясся. От смеха. От слёз. От дикой, вселенской усталости.

В госпитале, когда самые страшные дела были позади, я рассказывал эту историю: медсёстрам, раненым в палате, приехавшим журналистам. Про бойца Апрель. Про то, как он вёл нас сквозь ад.

– Парень молодец, – говорил я. – Спасибо ему. Найти бы, обнять.

Как-то раз меня слушал замполит нашей части, навещавший ребят. Он хмурился, что-то записывал. Потом подошёл.

– Гроза, а ты знаешь, кто такой Апрель?

– Радист какой-то умный, оператор КШМ? – предположил я.

Замполит усмехнулся.

– «Апрель» – это позывной генерал-лейтенанта. Командующего нашей группировкой.

У меня отвисла челюсть. Генерал? Командующий? Тот, кто руководит тысячами людей, десятками километров фронта? Он… лично, по рации, девять суток водил по оврагам сержанта и двух раненых?

– Хочешь, представлю тебя ему? – спросил замполит.

– Нет, – выдохнул я искренне. – Не нужно.

Я не мог представить себе встречу. Что я скажу ему? «Спасибо»? Это звучало бы жалко. Он сделал свою работу. Я – свою. По рации я называл его на ты, как и он меня. Мы были по разные стороны рации, но в одной войне.

Потом был отпуск. Дальний Восток. Тишина. Тёплое море. Я пытался забыться. И однажды, загорая на пустынном берегу, я получил звонок с незнакомого номера.

– Алло?

– Здравствуйте. Это Гроза?

Голос был знакомым. Спокойным. Баритональным.

– Да… – Я.

– Ну привет. – В голосе послышалась лёгкая, человеческая улыбка. – Это Апрель.

И я замолчал. Просто слушал тишину в трубке, за которой было девять суток кошмара и один тихий, спасительный голос в наушнике.

Гроза прошёл через крайнюю степень экзистенциального одиночества: он был мёртв для своих, добычей для чужих, и единственная связь с миром живых, с миром «своих», была заключена в бестелесном голосе. Этот голос стал для него сакральным. Он был не человеком, а функцией спасения, воплощением высшей воли и разума. Узнав, что за голосом стоит генерал, Гроза не испытал восторга. Он испытал когнитивный диссонанс. Он интуитивно боялся разрушить этот образ. Встреча могла низвести архетипическую фигуру Спасителя до уровня конкретного, возможно, усталого, занятого человека. Ему нужно было сохранить миф для внутреннего равновесия.

Его отказ от встречи – это не скромность, а защитный механизм психики. Он выстроил внутреннюю иерархию, где Апрель занял место почти божественного покровителя. Звонок генерала стал для него актом верификации этого мифа. Миф подтвердил своё существование, вышел за рамки войны, но