Слова на гильзе - Олег Георгиевич Холщевников

Рукопашный бой – это адреналиновый кошмар длиною в секунды, где зачастую побеждает не умение, а ярость, удача и животная воля к жизни. Убийство вблизи – это не абстракция; это запах, звук, тактильные ощущения, которые врезаются в память навсегда. Последующая истерика – нормальная реакция психики на запредельное насилие и принятие на себя роли убийцы. Находка фотографии – ключевой момент дегуманизации; враг перестает быть абстрактным «укропом», он становится человеком с прошлым, с семьей; это делает убийство еще более травмирующим. Холод и пустота после – защитная анестезия души, барьер перед безумием. В этот момент рождается солдат, стирая последние черты гражданского человека.

Кузнечик выбрался из лесополосы на открытое поле. Ночь была лунной, холодной и невероятно тихой. Луна, почти полная, серебрила мятую снарядами и гусеницами траву, отбрасывая длинные черные тени. Он шагал, почти не глядя под ноги, автомат Волка наизготовку, палец на скобе спускового крючка. Вес чужого оружия был чужд, но он же давал надежду, некое ощущение защищённости. Каждый шаг отдавался болью в плече, в голове, в каждой мышце. Но он шел. На запад. Туда, где, по его смутным воспоминаниям и карте в кармане, должны быть свои. Пустота внутри была почти комфортной. В ней не было места страху перед будущим или сожалению о прошлом. Только задача: идти и дойти. Отчитаться. Передать документы. Фотография в кармане жгла раскалённым углём, но он не выбросил её. Это был трофей. Доказательство. И проклятие.

Казалось, самое страшное позади. Пройден ад боя, преодолён ужас погони, выплачена страшная цена за свою жизнь в овраге у ручья. Осталось только идти. Выжить до утра. Но «Ночь подлости», как мысленно окрестил ее Кузнечик, явно не собиралась заканчиваться…

Кузнечик прошел не больше трехсот метров по полю, как инстинкт шевельнулся в пустоте – ощущение взгляда и опасности коснулось его. Он замер, медленно поднял голову, сканируя горизонт. Впереди, метрах в четырехстах, у самой кромки другой лесополосы, в лунном свете он увидел движение. Не одно пятно. Несколько. Три? Четыре? Тени, отделяющиеся от черной стены деревьев, медленно и плавно растекались по лугу в цепь.

Диверсионно-разведывательная группа ВСУ. Они его заметили. Остановились и замерли. Изучали. Прицеливались? Ждали команды? Ждали, что он сделает?

Сердце, казалось, остановилось, а потом застучало с новой силой, но не от страха. От чего-то другого. От леденящего осознания. Страх умер в овраге вместе с жалостью. Сожаление сгорело в истерике над трупом боевика. Кузнечик уже не тот. Он гильза, начиненная войной. В его глазах, отражавших лунный свет, не было ничего живого. Только мертвый, бездонный холод. И взгляд, устремленный прямо на эти тени, навстречу тому, что должно было случиться. Судьба ли? Расплата за убийство? Или же просто следующий акт этого бесконечного кошмара? Неважно. Он лишь чуть изменил курс, направляясь почти прямо на центр растянувшейся цепи. Шаг его был тяжел, но тверд. Ни рывка, ни попытки укрыться. Он шел ровно и прямо, готовый сражаться. Левая рука прижимала раненое плечо, правая крепко держала приклад G36. В голове не было мыслей о спасении. Только расчет: дистанция, температура воздуха, ветер почти нулевой. Прицел… Он поднял автомат. Палец лег на спуск. Первыми выстрелами надо сбить крайних, посеять панику. Потом – в центр…

Тени тоже двинулись. Не бегом, а осторожно, расходясь шире, пытаясь охватить его с флангов. Один из них поднял руку, возможно, с рацией. Другой явно припал на одно колено, принимая устойчивую позицию для стрельбы.

Кузнечик сделал еще шаг. Потом ещё. Луна освещала его израненное, залитое грязью и запекшейся кровью лицо. Каменную маску. Глаза, в которых горел только лунный свет и лед. Он шел навстречу своей судьбе, какой бы она ни была. Автомат Волка был холоден в его руках. Сутки, начавшиеся со взрыва и закончившиеся убийством, еще не кончились. Они только входили в свою самую темную фазу. И боец Кузнечик, бывший гражданский парень Николай, шел в эту тьму, неся в кармане фотографию убитого им нациста и его автомат, нацеленный на врагов.

– И знаете, – сказал Зорге, завершая свою историю, – недавно в помещении у старшины с позывным «Кам» квартировал два дня взвод наших соседей, в котором видели живого и невредимого Кузнечика.

В целом, рассказ о Кузнечике, который мне поведал боец с позывным «Зорге» – это не просто повествование о военных действиях, это глубокая психологическая драма, исследующая как индивидуальность человека, так и абсурд происходящего. Рассказ о данном герое призывает задуматься более глубоко о последствиях того, что происходит в настоящее время «благодаря» нашим врагам и о том, как сильно это меняет людей. Рассказ все время возвращает к вопросу о жизни, о борьбе и о том, что останется, когда мы победим и вся ярость военного времени утихнет.

Прогулка в магазин

Роковой поворот. Просветление. Чужая территория. Хорошая маскировка. Нежданные помощники.

Гуси-убийцы и трактор апокалипсиса. Корова-фантом. Огурцы победы. Песня спасения. Свои.

Когда в подразделении, которое нам было определено для ночлега, узнали, что я собираю материалы для книги и пишу рассказы для «Фронтовой газеты» о героях СВО, мне сразу же сказали: «Есть у нас тут один герой». И подвели ко мне худощавого паренька лет так двадцати пяти. Парень поведал мне свою «героическую историю», в которой не прозвучало ни одного выстрела и, как говорится, никто не пострадал.

– Хлеб, яйца, тушенка. И, если будут, сигареты «Прима». Без дураков, Вепрь, понял?

Комбат сунул мне в руку потрёпанный листок со списком и тысячу рублей, будто в каком-то мирном магазине «Пятёрочка» цены остались прежними. Я хотел пошутить, что за эти деньги разве что спички купишь, но передумал. Всё равно не оценят.

– Понял, – кивнул я и сунул деньги в карман, потряхивая ключами от старенькой «Лады».

Машина была древняя, но своя, пригнал ещё с гражданки, когда мобилизовали. Двигатель чихал, подвеска скрипела, хоть и со скрипом, но ездила. Лучше, чем пешком по этому пеклу топать.

Деревня, где мы стояли, была мёртвой. Половина домов без крыш, на улицах следы гусениц, воронки. Местных почти не осталось: кто-то уехал, кто-то прятался. Мы тут были хозяевами, но хозяевами голодными. Обеспечение работало нормально, но разнообразия не было.

– Ты ж знаешь, где магазин? – спросил комбат.

– Ну вон же, – махнул я рукой куда-то за холм. – Там, где в прошлый раз ездили.

– Тот сгорел. Езжай в соседнее село. – Он ткнул пальцем в карту. – Вот сюда. Только не петляй, а то опять в минное поле влетишь.

Последнее было намёком на мой «подвиг» недельной давности, когда я чуть не подорвался, пытаясь сократить путь. Тогда отделался испугом и новым прозвищем