Слова на гильзе - Олег Георгиевич Холщевников

– лишь защитный механизм, попытка укрыться в иллюзии прошлого. Панический страх превращается в холодную ярость отчаяния – последний ресурс загнанного зверя. Опытный боевик видит слабость (отсутствие оружия, контузию, молодость, неопытность), что делает его самоуверенным, но эта самоуверенность может стать его ахиллесовой пятой.

Кузнечик выскочил из-за валуна, как отпущенная пружина, чистый инстинкт и слепая злость. Бросился вперед, нож нацелен низко, в живот или бедро – куда попадет. Волк среагировал молниеносно, как и ожидалось от профессионала. Не назад, а в сторону, с резким разворотом корпуса. И выстрелил почти в упор. Огненная полоса обожгла Николаю левое плечо, сбив его с ног и отшвырнув назад. Острая, жгучая боль пронзила тело, но жажда действия подавила это чувство. Нож выскользнул из ослабевшей руки, звякнув о камень. Боевик поскользнулся на мокрых камнях, выронил автомат. Оружие упало в воду с тихим плеском.

– Ах ты, сучий щенок! – прохрипел Волк, видя беспомощного юнца на земле, хватающегося за окровавленное плечо. Презрительная злоба исказила его лицо. Он потянулся к упавшему автомату, на лице уже проступала победная ухмылка.

Но Николай уже вскочил. Не думая о боли, не чувствуя ничего, кроме белого каления ненависти и желания выжить любой ценой, он прыгнул на врага и обхватил того за шею руками. Они покатились по мокрым камням и грязи, хрипя, царапаясь, пытаясь достать друг друга. Волк был сильнее и опытнее. Его локоть со всей силы врезался в рёбра Николая, выбивал сжатый в груди воздух. Кузнечик ослабил хватку. Еще удар – тяжелый кулак прилетает в челюсть. В глазах взорвалась звёздная темнота. Он отлетел, ударившись спиной о валун. Боль пронзила все тело. Волк, тяжело дыша и отряхиваясь от налипшей грязи, поднялся. Лицо его было багровым от ярости. Он снова шагнул к автомату, торчащему из воды.

– Кончились прыжки, кузнечик? – сипел он, наклоняясь. – Сейчас тебя прихлопну…

Николай отчаянно шарил рукой вокруг, ища нож, камень, палку, да что угодно! Пальцы скользнули по мокрому мху, по глине и наткнулись на что-то тяжелое, холодное, цилиндрическое, частично зарытое в склизкий ил. Ржавое железо. Неразорвавшаяся боеголовка от мины или снаряда? Старая, но целая. Вес – примерно килограмма два.

Размышлять времени не было. Да и о чём можно думать, когда последний вздох висит на волоске? Кузнечик крепко схватился за торчащий металл и резко потянулся на себя. Вскочил на ноги и с хриплым сипением, грудным звериным воплем, в котором слились вся ненависть и отчаяние последних часов, запустил руку с этой железной болванкой прямо в висок боевика.

ТУУУП! Глухой, страшный звук. Не хруст, а именно тупой удар по спелой дыне. Волк замер на мгновение, его глаза остекленели, потеряв всякий фокус. Потом он рухнул, как подкошенный дуб, тяжело, всем телом, прямо на Николая, придавливая его к земле у ручья. Кузнечик едва успел откатиться в сторону, чувствуя на себе холодную воду и липкую кровь незнакомца. Вражеское тело безжизненно распласталось на камнях: голова неестественно вывернута, из уха и разбитого виска сочилась алая пена, которая тут же смывалась водой. Рука все еще была протянула к автомату. Волк не успел. Кузнечик прыгнул раньше.

Николай лежал рядом, на спине, пытался отдышаться, вглядывался в темнеющее небо сквозь опустившиеся ветки. В ушах звенело. Пахло кровью, сыростью, ржавчиной и смертью. Его смертью? Нет. Не его. Его врага. Его жертвы. Он убил человека. В упор. Железкой. Не раздумывая. Тошнота подкатила к горлу, но он сглотнул, закусив губу до крови.

Вспомнилось, как инструктор с позывным «Богданыч» учил проверять карманы, брать документы. Да. Надо обязательно взять из кармана документы. Он подполз к телу, пересиливая отвращение и дрожь в руках. С трудом перевернул тяжелый труп. Сунул руку в нагрудный карман камуфляжа. Нашел корочку с трезубцем Украины. Вытащил. Вместе с какими-то бумажками, сложенной картой, выпала фотография. Пожелтевшая, промокшая по краям. Мужчина в гражданском – тот самый боевик, но лет на пять моложе, улыбающийся, без морщин жестокости. Рядом женщина. Тоже улыбается. И парень… Парень лет двадцати. Скорее всего, сын боевика. Высокий, светловолосый, с открытым лицом и улыбкой, как у Лизы, как у него самого, Николая, до всей этой мясорубки.

Что-то внутри Николая оборвалось. Невидимая пружина, державшая его в состоянии ярости и страха, резко выпрямилась, ударяя со всей силы куда-то близ сердца. Он вскочил на ноги, зашатался, и дикий, нечеловеческий, горловой вой вырвался из его глотки. Крик, в котором не было слов – только чистая, первобытная боль, ужас, ярость, безысходность и непонимание. Он кричал в лицо мертвецу, который хотел его убить, в чернеющий лес, который мог стать его могилой, в клочок неба, который наблюдал за всем происходящим. Потом набросился на бездыханное тело, молотя кулаками в грудь, в лицо, уже не крича, а рыча что-то бессвязное, безумное: «За что?! Кто ты такой?! Зачем?! У тебя же сын! Сын! Как я! Тварь! Тварь!» Он бил, пока руки не онемели от ударов, пока силы совершенно не оставили его и он не рухнул на колени рядом с трупом, всхлипывая, трясясь всем телом, смотря на свои окровавленные костяшки и на лицо убитого им нациста.

Так прошёл час. Может, больше. Сумерки уже успели перейти в кромешную тьму. Дикая дрожь сменилась ледяной, пронизывающей пустотой. Ярость угасла, оставив после себя только выжженную пустыню в душе.

Он умылся ледяной водой из ручья, смыл с лица чужую и свою кровь, грязь, слезы. Сорвал с убитого относительно чистый подворотничок, скрутил жгутом, с трудом перевязал окровавленное плечо – пуля прошла навылет, но рваная рана болела невыносимо. Подошел к автомату Волка – немецкий HK G36, дорогая игрушка, явно из европейской помощи нацистам. Подобрал. Тяжелый, чуждый, но смертоносный. Нашел штык-нож в ножнах на поясе убитого, карты в водонепроницаемом пакете, индивидуальную аптечку. Засунул документы и ту злополучную мокрую фотографию в нагрудный карман своей рваной разгрузки. Взвел затвор автомата. Звук был четким, металлическим. Бесстрастным.

Взгляд его, упавший на мертвое лицо боевика и на националистические татуировки на груди и шее, был пуст. Ни страха, ни сожаления, ни жалости. Только леденящий холод. И всепоглощающая, смертельная усталость. Кузнечик стал другим. Тот Николай, который ловил кузнечиков, умер в этом овраге вместе с убитым им боевиком. Остался солдат. Опустошённый острыми краями правды.

Кровь на руках – липкая, уже темная. Запах разложения смешивается с запахом пороха, сырости и молчанием страха. Вкус крови и грязи во рту. Ночные мухи, слетающиеся на мертвеца. Ощущение ржавой, холодной болванки в руке в момент удара. Звук удара – тупой и влажный. Истерика после убийства – не героическая, а грязная, слюнявая, с неконтролируемыми ударами по уже мертвой плоти. Осознание абсурда: убил