«Я – 11-17…». Ленинградская зима - Василий Иванович Ардаматский

Нет! Не станут они разбираться. Нет! Упрячут в тюрьму – и конец… Но как ей отвязаться от этого дьявола? Послать его подальше, и вся недолга! А если начнет наседать, пугнуть милицией… «Пойду последний раз», – решила она.

Они встретились на углу Гостиного двора, возле Думы.

– Что с вами было вчера? – спросил участливо резидент, но его крупное, грубое лицо было неподвижно.

– Ничего… – удивилась она, подняв домиком густые брови.

– К вам приходил мой человек, он нуждался в ночлеге, а вы даже не впустили его? – Павел Генрихович говорил, казалось, одними губами своего большого рта, очерченного по сторонам глубокими морщинами.

– Я плохо себя чувствовала. Что, я не имею права на это? – Большие зеленоватые глаза смотрели с вызовом. Она была очень красива сегодня.

– Ну, зачем вы так, Нина Викторовна, – поморщился он, и его лицо немного шевельнулось. – Я же с вами по-человечески… Мало ли что может быть, я же понимаю. Но я три дня звонил вам, вас не было. Или вас не было так же, как вчера? – улыбнулся он совсем добродушно.

– Я была в командировке, меня посылали за ребятами в пионерлагерь. Я ведь нахожусь на службе, где мне дают жалованье и карточки…

– Я все же думаю, что у меня вы получаете больше, – снова улыбнулся резидент.

– Я была в командировке. Вернулась вчера. Устала. Вот и все.

Павел Генрихович долго молчал, смотрел на нее серьезно и сочувственно.

– Я рад, что все обстоит именно так, – сказал он. – Значит, наша договоренность остается в силе?

Она кивнула.

– Ну и прекрасно. – Он протянул ей аккуратный сверток. – Это жалованье…

Нина Викторовна не сразу протянула руку, и он заметил это.

– Берите, берите, я спешу.

Нина взяла сверток и торопливо сунула его в маленький черный чемодан, который всегда носила с собой.

– Прошу извинить за беспокойство, у меня дела, – любезно сказал Павел Генрихович, приподнимая шляпу. Он не спросил у нее донесений и не дал нового задания.

На двери коммунальной квартиры около звонка висел маленький список: Михеевым – 1, Костровой – 2, Клигиной – 3, Петрову – 4.

Горин позвонил два раза. Соседка, знавшая Горина в лицо, недовольно буркнула, что звонить надо три раза, и пошла на кухню.

Горин без стука открыл дверь и быстро вошел.

Нина Викторовна спала. Горин зажег свет, снял пальто, сел к столу и стал стучать ложкой о блюдце. Сначала тихо, потом сильнее и сильнее. Когда она пошевелилась, он громко спросил:

– А где же вино?

Нина Викторовна быстро повернулась на свет и, ничего не понимая, смотрела, сощурившись, на Горина. Как всегда, чисто выбритый, отглаженный, он, развалясь, сидел на стуле и пьяно ухмылялся.

– Боже, что за дурь? – пробормотала она и, узнав Горина, спросила спокойно: – Зачем ты здесь?

– Как это зачем? Что за вопрос? Выпить хочу. Провести время с красивой женщиной, которая когда-то меня любила…

– Убирайся вон сейчас же, – тихо сказала Нина Викторовна.

– Если мне здесь не дадут выпить, я не уйду, – упрямо ответил Горин.

Ей показалось, что он сильно пьян.

– Я вытолкаю тебя в шею. Слышишь?

Она потянула со стула халатик и, прикрывшись им, встала.

– Ты слышал, что я сказала? У меня здесь не забегаловка. Убирайся!

Горин встал, покачиваясь, и протянул к ней руку.

– Вон, – тихо сказала она.

– Я пришел по делу, – вдруг трезво сказал он.

– Что еще за дела?

– Которые как сажа бела. Дела доктора Акселя.

– Говори, что надо, и убирайся, – ответила Нина и опустилась на стул.

– Нина, я трезв как стеклышко, – помолчав, начал Горин. – Но меня тошнит от страха. Честное слово, в открытую тебе говорю. Я потому и пришел.

– Что ж такое получается? Сам пихнул меня в эту яму и теперь идешь ко мне плакаться? Уж лучше молчал бы, не позорился.

– Ты говори, что хочешь, а я пришел тебе сказать, что хочу бежать с корабля. Поняла?

– С чего бы это ты такого страху набрался? Немцы-то прут…

Нина Викторовна возражала не потому, что так на самом деле думала, она просто ни во что не ставила Горина, не верила ни одному его слову. И еще ей доставляло удовольствие издеваться над его трусостью.

– Ты что же, милиции боишься, а встречи с доктором Акселем – нет? – спросила она.

Горин, уронив голову на руки, ткнулся лицом в стол.

Нина Викторовна смотрела на его кудрявую голову и не знала, верить ему или нет.

– Как мы весело жили, Нинка… – тоскливо сказал Горин, чуть приподняв голову.

– Куда уж веселее…

– Можешь насмешничать, сколько хочешь… – продолжал Горин. – Я тебе от сердца говорю, как никогда, может, не говорил.

– Ты ж однажды и в любви объяснялся. Так то не от сердца было?

– Скверно я жил, Нина. Скверно, – с готовностью признался Горин.

– Вот и пойми тебя: то говоришь, весело жил, а то – скверно.

– Да, Нина, именно так: весело, но скверно. Спроси ты у меня сейчас: чего я полез в объятия к этому доктору, я ответить тебе не смогу. Если до конца сознаваться – из-за бабы все получилось. Там у них немочка одна работала в консульстве. Мечта идиота – женюсь на немке, буду ездить к ней в Германию и так далее… А она… Ловкие, одним словом, люди, кого хочешь поймают на крючок. Вот и ты тоже…

– Меня с собой не равняй, – ровным голосом сказала Нина. – Я-то поверила в сказки твоего Акселя: отомстите за унижения, вы достойны иной жизни, вы ее получите…

– А может, и получишь, Нин? – вдруг спросил Горин.

– Я жить не хочу, – устало ответила она.

– А я, Нина, хочу. Жить! Понимаешь? – шепотом сказал он. – Потому и хочу бежать… от них… Понимаешь?

– Куда? Куда ты можешь убежать?

– Хотя бы на фронт, – серьезно и решительно сказал Гория. – Уйти добровольцем – и концы в воду…

И вдруг в голове у нее мелькнуло, что вдвоем убегать было бы легче. Лицо ее стало другим. Она широко раскрыла глаза и рот.

– Давай вместе подорвем. А? – продолжал Горин. – Тебя же в медсестры с руками оторвут. А? Нина? В одиночку хуже.

Она крепко сжала губы и, глядя на Горина, как бы ждала от него какого-то главного, решающего слова. Но не дождалась и сказала:

– Не верю я тебе, Горин. А хотелось бы поверить. Понимаешь? Ты сейчас иди.

– Куда идти, Нина? Наверно, уже комендантский час. Заберут…

– Иди. Ничего не хочу знать – иди, и все. Я хочу остаться одна. Позвони завтра…

Горин с огорченным видом взял