Под Москвой - Евгений Иосифович Габрилович

и полной амуниции какими-то странными, незнакомыми, настолько необычными, что Петр с невольным удивлением вглядывался в них. Понемногу глаз привык к темноте, и Петр стал различать отдельные лица.

«Да неужто это Сафонов? — говорил он себе. — А тот Лузарек? А это Лобакин? Вот они какие на войне… И в лицах что-то другое…»

Он шел своим резким, размашистым, уверенным шагом, приветствуя каждого бойца веселым, ободряющим возгласом, и бойцы весело и бодро отвечали ему, с удовольствием глядя на его высокую решительную фигуру.

«Вот какой у нас командир! — как бы говорил каждый взгляд. — С этим не пропадешь. И весел, и лицо спокойное — значит все в порядке…»

И Петр, идя по траншеям, чувствовал эту спокойную и радостную уверенность каждого бойца и том, что он, Петр, командир, знает, как победить врага, обдумал и решил все так, как надо, и знает что-то особенное, большое, важное, необходимое для общего благополучия и победы, чего не знает никто из бойцов. Он шагал все дальше и дальше, ощущая какое-то внутреннее удивление перед тем, что вот он, Петр, тот самый Петр, который кажется ему самому таким неуверенным и слабым во многих вещах, который любит музыку, собирает почтовые марки, обожает молоко к чаю, был голубятником и еще совсем недавно выслушивал наставления от своего отца, — теперь вот кажется всем этим бывалым людям человеком суровым и строгим, знающим и уверенным в трудном деле войны.

«Но ведь это так! Я действительно предусмотрел все возможное, обдумал все, расположил все как надо… Я сделал так, чтобы было хорошо», — думал он, шагая решительным шагом, и чувство нежности и любви к этим людям, уверенным в нем, как бы доверившим ему свою жизнь, судьбу своих жен, детей, все больше и больше охватывало его.

Он пришел в свою землянку в счастливом и радостном настроении и лег отдохнуть.

Перед рассветом прошел дождь, и земля, едва забрезжило, покрылась густым, тяжелым туманом. Тусклые клочья его ползли по траве и медленно поднимались вверх, наткнувшись на деревья. Земля была сырая, осенняя, с желто-коричневыми и ржаво-красными пятнами увядания, с далекими мокрыми избами, с мутной свинцовой рекой и черными галками, летавшими над холмом.

Пулеметчики Кройков и Зинялкин сидели в пулеметном окопчике за станковым пулеметом, обращенным на запад. Окопчик был невелик и глубок; на дне его лежали плащ-палатки, два котелка, пять банок с мясными консервами, пулеметные ленты и большой кусок сахара, аккуратно завернутый в газету. Кройков в свой длинной, не по размеру сшитой шинели, в каске, которая тоже была ему велика, стоял возле пулемета и ножичком строгал прутик, понадобившийся для починки крышки баклажки. Зинялкин смотрел вдаль, щуря глаза от надвигавшегося тумана, и тихо напевал мотив, заимствованный с патефонной пластинки, принадлежавшей дивизионному интенданту. Время шло, клочья тумана стали распадаться на нити, рассеиваться, а немцы не появлялись; где-то рядом пискнула птица, помолчала, пискнула еще раз, помолчала и вдруг зачирикала звонко и однообразно, радуясь спокойствию, тишине и общему благополучию. Зинялкин присел, свернул самокрутку и закурил, пуская дым в рукав шинели. Здесь, на дне окопа, пахло патронами, щами, сыростью, мокрой шерстью шинелей и сапогами.

— Разоспался немец-то! — сказал Зинялкин. — Чи он с девками, чи что!..

— Не балагурь! Смерть-то рядом! — сердито и тихо сказал, продолжая строгать, Кройков.

Кройков чувствовал себя не совсем уверенно. Он много наслышался о немецких атаках и сейчас, сидя в окопе, тревожно прислушивался, ожидая, что вот-вот произойдет нечто внезапное, необъяснимое, чему невозможно противостоять, от чего страх охватит не только всех вокруг, но даже его, Кройкова, сибирского плотника, коммуниста, который решил стоять на смерть и ни за что не отступать.

«Да ерунда! — старался он думать равнодушно. — Ну что тут может случиться особенного? Болтают! Не страшней, чем у нас в Сибири в лесу, когда медведя на охоте встретишь: ведь я встречал — ничего!»

Но как он ни старался себя успокоить, все в нем было до крайности напряжено, и он вздрагивал от каждого неожиданного шума. Руки у него похолодели. На сердце тоже было зябко и неприятно.

Позиции роты пролегали по холму, и с высоты далеко и широко, сквозь расползающуюся пленку тумана, видны были другие холмы, другие лощины в кустах и деревьях. Вот подул ветер, облака раздались, брызнуло солнце, и — словно это был сигнал — послышалось монотонное приближающееся гудение моторов — пятнадцать «Юнкерсов» показались над холмами, не спеша построились в круг, один из них вдруг нырнул, и несколько громыхающих последовательных ударов потрясли землю.

— Ну, держись! Началось! — промолвил Кройков.

«Юнкерсы» подплывали к позициям роты. Столбы земли и пламени вздыбились над холмом. Засвистали осколки камня и бомб. Заговорили фашистские пушки, — снаряды врезались в холм, дробя его, вырывая с корнями деревья, обжигая кустарник.

А холм молчал, словно ни одной живой души не было на его вершине и склонах.

Несколько десятков вражеских танков показались справа, за ними крупная группа мотопехоты. Холм молчал.

Танки остановились, как бы раздумывая, затем двинулись вперед. Холм молчал.

И только когда танки почти вплотную приблизились к завалам и проволочным заграждениям, окружавшим высоту, застучали фланкирующие пулеметы, отсекая пехоту от танков. Блеснула искра на склоне холма, за ней другая, третья — заработали противотанковые ружья. Загорелся вражеский танк. Он накренился и остановился. Остальные шли дальше. Грохот противотанковых гранат, вспышки бутылок с горючим!

То, что последовало за этим, было действительно невообразимо. Танки шли волна за волной, и сколько ни поджигали их, сколько ни пробивали снарядами, на смену им появлялись все новые и новые танки. Огненный вихрь обрушился на роту. Все шипело, свистело, дымилось. Немецкие пикировщики гудели в небе, сбрасывая расчетливо и методично бомбу за бомбой. Грохот, адский, непередаваемый горячий грохот. Казалось, дымится не только земля — дымится мозг.

Оглушенный, ослабевший, в каком-то полусознании сидел Кройков в споем окопчике. Первые четверть часа он вообще не понимал ничего и только машинально нажимал спусковой крючок пулемета. «Да, это тебе не медведь!» — в ужасе подумал он вдруг. Все — осязание, обоняние, зрение, слух — отказывалось работать, в мозгу что-то гомонило, стучало, сверкало.

Но понемногу, как всегда бывает с сильно и внезапно напуганным человеком, организм привык ко всему этому шуму и гаму, осязание, зрение, слух стали различать во всем этом хаосе его отдельные звенья.

«Отступают!» — радостно подумал Кройков, вдруг увидев, как отошла под артиллерийским огнем немецкая пехота.

— Правильно, отступают! — радостно крикнул он, чувствуя в этом незначительном отступлении немецкой пехоты какую-то силу, укрепляющую его, Кройкова.

Он начал всматриваться, — грохот, сверкание, дым как бы отошли куда-то подальше, в глубь мозга. Кройков увидел дымящиеся танки и немецкую