Под Москвой - Евгений Иосифович Габрилович

Они научились не отставать от мужчин ни в чем — ни в марше, ни в починке сапог, ни в атаках; лица их стали грубыми, обветренными, руки цепкими, мускулистыми, мозолистыми, ноги тоже мозолистыми. Слава о храбрых девушках-снайперах прошла далеко за пределы дивизии.

Только один раз отправились они с передовых в штаб фронта — получать ордена.

Ордена выдавал генерал. Он стоял у большого покрытого красным сукном стола и каждому из тех, кто по очереди подходил за наградой, крепко жал руку и говорил поздравительные слова. Было очень торжественно и после фронта непривычно от этих высоких стен и яркого света. Каждый из награжденных, получив орден, козырял, делал налево кругом и отходил от стола четким строевым шагом.

После вручения орденов Оля пошла в военторг, чтобы сделать кое-какие закупки, а Варя, дожидаясь ее, решила прогуляться по городскому саду.

Это был провинциальный садик с дощатой раковиной для оркестра, с пустой мокрой асфальтовой танцовальной площадкой, с вороньими гнездами на огромных тополях, с видом на озеро и с бомбоубежищем, вырытым рядом со сценой эстрадного театра.

Варя прошла разок-другой по садику, затем одинокая фигура, сидевшая на скамейке, обратила на себя ее внимание. То был невысокий боец в теплой шапке, в длинной, не по росту, шинели, в огромных сапогах, с баклажкой у пояса.

Варвара подошла и села с ним рядом. Это был свой, фронтовой, оконный из окопных. Варвара уважала таких неказистых и любила с ними беседовать.

— Здравствуйте, — сказала она, — давайте знакомиться. Вы ведь тоже получили сегодня орден. Варвара Окнова.

Боец встал и робко протянул ладонь.

— Кройков, — сказал он.

Сели.

— Закурим? — спросила Варвара и вынула из кармана кисет.

Закрутили цыгарки, причем Кройков завертывал так ловко и быстро, что Варвара с уважением следила за ним: она любила все ловкое, умелое, ладное.

— Хорошо вы это делаете! — сказала она.

— Мастеровой, — отвечал он, — всю жизнь самокрутки курю. Плотник.

Теплый дымок приятно защекотал ноздри. Затянулись.

— «Дукат», — удовлетворенно сказала Варвара. — Хороший табак. Двенадцать рублей пачка.

— Самосад лучше.

— Вы издалека?

— Сибирский, — сказал Кройков. — А вы хорошая, с вами легко разговаривать. Хотите, я вам о Сибири расскажу?

И стал рассказывать. А потом перешел на рассказ о плотницком деле. Говорил дельно, живо, с шуткой, рисовал на мокром песке пальцем какие-то чертежи, и каждый раз, когда поворачивался, Варе казалось, что от него идет плотницкий запах — запах стружки, свежего дерева и рабочего пота.

— Вот как! — сказал он в заключение. — Вот это и есть наше дело. А вы хорошая, с вами легко разговаривать. Ну-с, закурим!..

Закурили еще раз, и опять Варя поразилась, как легко и ловко закручивает он папироску. Она спросила:

— У тебя семья есть?

— Нет. Одинок.

— Ну, расскажи еще что-нибудь.

Он стал рассказывать о сибирской охоте. Снова рассказывал живо, с шуткой, с каким-то ясным, спокойным и острым проникновением в шумы, краски и запахи природы. Варвара слушала, не перебивая, и все поглядывала на него с изумлением: откуда все это в столь неказистом, неуклюжем, маленьком человечке? Она спросила:

— Ты книжки читаешь?

— Мало… Только партийные.

— Партийные?

— Ну, конечно. Сам я партийный.

И Варвара, как и все, кому Кройков говорил, что он член партии, с удивлением уставилась на него. Он спросил:

— Вы что так смотрите?

— Да не похож ты, брат, на партийного.

— Здрасте! — обиженно протянул Кройков. — Чем же я не похож? Человек как человек. Ну, до свиданья, спешу.

Он встал и пошел. И хотя он был немного обижен на Варвару за ее последние слова, но от разговора с ней у него осталось какое-то радостное, веселое, легкое чувство.

«А она хорошая, с ней легко разговаривать», — строго и признательно думал он.

И, сидя на грузовике, везшем его обратно в часть, он все вспоминал и вспоминал Варвару, и все думал о том, что она хорошая и с ней легко разговаривать.

«Эх, не спросил, замужем ли она, — вдруг досадливо подумал он, — да и адреса у нее не взял… Ищи теперь ее на войне, свищи! — печально соображал он. — Нет, не умею я с девчатами разговаривать».

Рядом с Кройковым на грузовике сидел человек в боецкой шинели, с двумя кубиками в петличках и с красной звездой на рукаве — младший политрук. Он все время заговаривал о Кройковым, но Кройков, думая о своем, отвечал скупо, и младший политрук наконец примолк. И только, когда выехали из леса, спросил:

— Далеко до Васильевки?

— Теперь недалече, — ответил, думая о своем, Кройков.

— Вот это хорошо, что недалече, — словоохотливо откликнулся младший политрук. — Устал, три дня еду. Да и вещи тяжелые, — сказал он, указывая на вещевой мешок и сундучок, запертый на висячий замок. — За назначением еду, — добавил он, дружелюбно вглядываясь в Кройкова.

— Так, так, — промолвил, думая о своем, Кройков.

— Я человек не военный, — сказал младший политрук, радуясь, что разговор завязался, — до войны заведующим универмагом работал в маленьком городке. Коммерсант, — заметил он, усмехаясь. — Сам я южанин… К сливам привык, к солнцу, к абрикосам… Ну вот, а теперь мобилизовали. Ну как, трудно воевать, а?.. Трудно? — с любопытством спросил он.

— Воевать-то не трудно, — ответил, думая о своем, Кройков, — бить немца трудно.

А Варя, встретив Олю, была задумчива, неразговорчива и внезапно раздраженно отрезала:

— Да что ты все болтаешь, болтаешь! Помолчи. Болтай со своим шоколадным Мишей.

Девушки пробыли еще четыре дня в городке. Посетили концерт в ДК, три раза выступали с докладами о своей боевой работе, поехали в лазарет, где тоже выступили с докладами, пошли напоследок в кино — и снова фронт. И снова стужа, поля да леса, запах стрельбы и машинного масла, вкус стрельбы и глинистой пыли, забивающей нос и рот, грохот стрельбы и минных разрывов.

И чем больше уходило дней и недель, тем все туманней, расплывчатей казалось довоенное время — Москва, постель, простыни, одеяло, кастрюли, прогулки, — и все это стало, наконец, таким неясным и далеким, что даже Варвара однажды воскликнула:

— Слушай, Олька! Да жили мы когда-нибудь в Москве или нет?

В этот вечер Оля вынула зеркальце из глубины вещевого мешка и долго разглядывала свое лицо. Да она ли это на самом деле? Нет, это не она! Это что-то другое. Что-то непонятнее, страшнее и лучше!

Прошло еще две недели. Однажды, когда Оля пошла в штаб полка, писарь сказал ей:

— Котельникова, тут тебя спрашивает один парень.

— Парень?

— Натурально, не девка!

— Да где же он?

— Найдется, не пропадет.

Действительно, парень нашелся — он был у командира полка. Когда Оля увидела его, кровь схлынула с ее щек и