Под Москвой - Евгений Иосифович Габрилович

стал укреплять свою позицию. Положение улучшалось. Правда, улучшение еще не обозначилось на карте, но Перемитин ощущал его каким-то шестым чувством оперативного равновесия. Потом улучшение стало видно и на карте. Дивизия отходила, но с жестокими боями, нанося яростные контрудары. Фланги стали обеспеченнее, тыл организованнее. Перемитин всем своим существом, всем своим коренастым, мускулистым телом чувствовал это нарастающее сопротивление дивизии и иссякающую силу ударов врага.

— Гнем, гнем! — говорил он. — Честное слово, гнем! — повторял он запальчиво, точно кто-то возражал ему. — Они останавливаются, верьте мне, останавливаются!

И наступил день, когда движение немцев действительно остановилось. Теперь карта имела уже совсем другой вид. Ее уже не лихорадило. Вместо отдельных, неровных, беспорядочно разбросанных красных кружков, прорезанных длинными синими стрелками, — такой была карта полтора месяца назад, — виднелась стройная цепь красных дуг с острыми, пока еще едва обозначившимися стрелками. Синие стрелы втянулись и тоже обратились в дуги. Партия выравнялась. Карта стала солидной, устойчивой, спокойной.

Перемитин и решил нанести свой пробный контрудар. Удар этот был поручен роте, которой командовал Петр. Ранним ноябрьским утром — снег уже выпал — рота Петра внезапно перешла в наступление и выбила немцев из села над рекой. Были захвачены трофеи и пленные.

Эту-то операцию и наносил сейчас начальник штаба на карту, в то время как Перемитин, как всегда в клубах дыма, следил за карандашом, говоря:

— Ах, молодцы, молодцы!.. Вот молодцы!.. Как фамилия этого командира роты?

Потом он обратился к комиссару дивизии — небольшого роста грузному человеку:

— Поедем к ним, комиссар! Надо посмотреть эту деревню.

Через двадцать минут тарантас, запряженный парой сильных лошадей, был подан, и Перемитин с комиссаром Турухиным в теплых шапках и полушубках, сопровождаемые верховыми автоматчиками, двинулись по лесной дороге. Было холодно. Молодая снежная пыль покрывала деревья и летела по воздуху, серебрясь при свете звезд, мелькавших из-за облаков. Время от времени среди темных деревьев возникали неясные очертания повозок и часовых. Иногда из-за леса стремительно восходила огромная звезда, и все вокруг становилось таким ярко-белым, что утомленный глаз начинал видеть черные пятна: осветительная ракета. Часто тишина как бы вспарывалась неистовым грохотом, и в течение нескольких минут что-то хлопало, свистело, визжало: минометный налет; затем опять становилось тихо-только короткие пулеметные очереди.

— Красота! — сказал Перемитин. — До чего ж красота!.. Первый морозец… И эти звезды!..

— Где же звезды? Звезд почти не видать! — проговорил Турухин.

«Не понимает! — подумал с сожалением Перемитин. — Вот не понимает человек красоты! Не принимает ее, да и только!»

Петр не ожидал прибытия высоких гостей. Он сидел за столом в избе, озаренной светом огарка, и, окруженный командирами взводов, решал разнообразные и хлопотные ротные дела.

Тут же, на деревянной крестьянской двуспальной кровати, сидел новый политрук роты, прибывший на место прежнего, тяжело раненного. Это был тот самый словоохотливый младший политрук, с которым Кройков ехал на грузовой машине.

За полтора месяца боев Петр сильно похудел. Его глаза, воспаленные от постоянной бессонницы, стали как будто темнее, черствее, отчужденней. На самом же деле эта отчужденность была выражением той внутренней борьбы, которую испытывал Петр.

Первое, что испытал Петр в столкновениях с прославленной немецкой армией, была боязнь, как бы не сделать какой-нибудь грубой оплошности, не быть легко обманутым врагом, не совершить наивного шага, который погубил бы все: ощущение неопытного фехтовальщика, вступившего в состязание с мастером. Потом с удивлением он стал убеждаться, что прославленный мастер не представляет из себя ничего исключительного, не делает ничего такого, чего Петр не мог бы предугадать и парировать, пользуется несколько довольно шаблонными, хоть и чрезвычайно гибко применяемыми приемами. Это открытие повергло вначале Петра в изумление, а потом вселило в него уверенность в своей силе, как командира. Второе, что пришлось Петру преодолеть в боях, — это постоянное чувство колебания, стремление снять с себя ответственность за тот или иной шаг, непреодолимое желание санкционировать каждое свое намерение в высших инстанциях. И тут Петр опять убедился, что инстанции почти всегда соглашались с его планами, и понемногу, в полуторамесячных жестоких боях, в нем выросло и укрепилось чувство личного достоинства и самостоятельности, позволявшее ему твердо, без оглядки, принимать любое решение и ощущать себя полностью ответственным за него. Третье, и главное, что он понял, заключалось в том, что на войне снарядом является не только стальной снаряд, выпускаемый из орудия, но и вся масса войск, устремленная на ту или иную цель. Он понял, что это самый сложный снаряд из всех имеющихся на войне, с чувствительнейшим, тонким механизмом. Для Петра стало ясно, что этот снаряд нуждается в особом попечении, что его нельзя пускать в ход попустому, без толку, в суетне, без ясного плана, — иначе наступит то чувство досады, разочарования, недоверия, которое может погубить все дело. Было очевидно, что пробивная сила и стойкость такого чувствительнейшего снаряда складываются из целого ряда условий, но основным условием, однако, является точность в работе командира и ясность задачи, которая ставится перед бойцами.

Эту точность Петр старался выработать, эти простые и ясные задачи ставить перед бойцами. Дело трудное в такой обстановке! Но что делать? Ведь, определяя план операций, следовало учитывать внутреннее, порой трудно уловимое, как бы подспудное настроение роты с той же тщательностью, с какой учитывается топография местности, количество боеприпасов и т. д. Это отлично понимал Петр. Понимал это и совершенно штатский человек, новый политрук роты Парфентьев, с которым Петр подружился.

Штаб роты помешался в избе посреди деревни, и командир дивизии с комиссаром, оставив тарантас у околицы, пошли пешком по сельской улице.

Путь был недалек. Возле околицы стояла артиллерийская батарея и горел скрытый, сложенный по методу сибирских охотников, костер. Рядом с первой избой, с пробитой снарядом стеной и с крышей, как бы сдвинутой набекрень, курилась походная, только что прибывшая кухня, слышался звон котелков и веселые возгласы. Какой-то тонкий досадливый голос твердил:

— Да как же нам? Мы третьей роты… Тоже весь день не емши…

И вдруг, видимо, получив наконец еду, тонко и радостно зачастил:

— Вот это правильно!.. Вот это спасибо… А то ждем, ждем. Нам говорят, кухня выехала. А когда она будет, а? Когда будет, скажите, пожалуйста.

Внезапная тень мелькнула возле сарая и стушевалась за углом. Перемитин зажег фонарик.

— Кто там?

Огромный пожилой, бородатый боец нехотя вышел из-за угла и остановился.

— Что тут делаешь? — спросил комиссар.

Боец молчал и переминался с ноги на ногу.

— Какого взвода? — спросил комиссар.

Боец ответил.

— Фамилия?

— Серегин.

— Что тут делаешь? — повторил комиссар.

— Да мы… — начал растерянно боец, — да мы так… Этого… так, значит… ложку пошел в избу попросить, свою затерял, — вдруг