Под Москвой - Евгений Иосифович Габрилович

— Ты выживи сначала, а потом часы чини, — строго ответил Сафонов, не взглянув на часы.

Перчаткин присел на корточки, посмотрел назад и, уловив сигнал командира взвода, отдал приказ готовиться к атаке. Бойцы поспешно дозаряжали ружья и подготовляли ручные гранаты. Где-то рядом, на гребне овражка, коротко и бойко тарахтел пулемет Кройкова.

Перчаткин привстал, пригнулся, недвижно устремившись всем телом вперед, точно выжидая какой-то подходящей, ему одному известной секунды, и, крикнув вдруг: «Отделение, в атаку, за мной!» — выбежал из-за укрытия.

Бежать было недалеко, но немцы открыли по атакующим бешеный плотный огонь. Этот огонь прижимал человека к земле. Спина сама сгибалась, ноги подкашивались, стоило невероятных усилий передвигать их. Все существо человека, все силы его разума и инстинкта, все то в человеке, что радуется жизни и ненавидит смерть, кричало, стучало, молило: «Ложись, ложись!»

Движение, как камень, брошенный вверх, постепенно замирало. Нужен был новый толчок, чтобы придать движению силу.

— Ура! — что было силы крикнул Перчаткин.

— Ура! — подхватили бойцы. Этот простой возглас стал (неведомыми путями) тем самым искомым толчком, веселым и бесшабашным, рождавшим (на смену обычному, осторожному) новый, удалой разум, новый, не знающий страха, инстинкт — смять, раздавить, отбросить врага!

Но и этот толчок не мог действовать бесконечно, а до немцев еще оставалось метров пятнадцать. Перчаткин сам чувствовал, как уходит сила толчка, как опять немыслимая тяжесть пригибает к земле тело, как подгибаются ноги: ложись, ложись!

Однако в этот решающий момент пришло в действие то, чего не видит атакующий, но что происходит в душе атакуемого: постепенное иссякание стойкости. Ведь у атакуемого тоже был разум и был инстинкт. И при виде этой неуклонно надвигающейся лавины бегущих, кричащих, несущих смерть людей, этот разум, этот инстинкт и все то в атакуемом, что радуется жизни и ненавидит смерть, стало кричать, стучать, молить в едином порыве: «Беги, беги, все кончено, беги!.. Не остановить!..» И в тот момент, когда Перчаткину уже показалось, что атака совсем захлебывается, какой-то невидимый рубеж был пройден, немцы дрогнули и, бросая оружие, кинулись назад по ходам сообщения.

— Ура! — крикнул Перчаткин и с ходу метнул гранату.

— Ура! — подхватили бойцы и, чувствуя, как захлестывает дыхание и сердце этот новый, последний, торжествующий крик, которого уже не заглушить ничем, бросились за Перчаткиным, вломились во вражеские траншеи и, добивая немцев штыком и гранатой, перепрыгивая через зарядные ящики, котелки, брошенные винтовки и автоматы, вырвались, задыхаясь, к околице деревеньки, видневшейся на холме…

…Связные из взводов еще затемно прибыли на командный пункт роты. Петр, не спавший всю ночь, бледный, с глубоко запившими глазами, на рассвете снова разослал их по взводам, чтобы в последний раз уточнить все детали атаки. Потом, чтобы успокоиться и скрыть от окружающих волнение, сел бриться. Он брился на снежной полянке, при тусклом свете зарождающегося дня. Парикмахер-боец работал весело, споро и рассказывал о том, как хорошо было поставлено дело у них в парикмахерской в Туле.

— Приходишь — все чисто, прибрано, кассирша на месте, умывальники вымыты, всюду таблицы: «Будьте взаимно вежливы»…

— Что же, ты без таблички не знаешь, что надо быть вежливым? — спросил, думая о своем, Петр.

— Мы-то знаем, — спокойно сказал боец, — клиенты не допонимают.

Он сделал последний, уверенный и галантный взмах бритвой, с треском сложил ее, вытер Петру салфеткой лицо и стал спрыскивать волосы из пульверизатора.

— Лысеете! — сказал он вежливо, но значительно. — Надо касторкой мазать!

— Ничего, — хмуро промолвил Петр, — буду жив, так и лысым невесту найду.

Боец коротко засмеялся остроте начальника и сказал так, словно между ними был долгий задушевный разговор:

— Д-да!.. Для невесты — жизнь первая вещь. Это точно!

Когда заработала артиллерия, Петр занял наблюдательный пункт. Атака началась точно в срок. Взводы продвигались не плохо, и уже через десять минут после начала боя Петр перенес свои наблюдательный пункт на полкилометра вперед. Связные подползали и уползали. Второй взвод попал под сильный огонь и залег. Петр послал два отделения и два пулемета в обхват группе немецких автоматчиков, которые заставили взвод залечь. Автоматчики были сбиты, но взвод не то из-за больших потерь, не то из-за нерешительности командира продолжал лежать.

— Да что они там? Вперед, вперед! — бешено крикнул Петр, словно его могли услышать во взводе. — Скорей туда! — крикнул он связному. — Скажи: вперед!

Связной быстро пополз, втянув голову в плечи, оставляя на снегу извилистый след. Как только он отполз метров на пятьдесят, Петр увидел, что из-за рощи, по единственной дороге, прямо на второй взвод двинулись два немецких танка и за танками темные разбросанные пятна контр-атакующей немецкой пехоты.

— Правильно! — проговорил Петр. — Бьют туда, где раззявы! — сказал он даже с некоторым злорадством, словно удовлетворенный тем, что дело идет правильно, по-военному.

Из-за леса грохнули сорокапятимиллиметровки. Один из танков вспыхнул, другой приостановился, стреляя из пушки. Но немецкая пехота разом рванулась вперед и, тарахтя автоматами, стала приближаться ко второму взводу. Взвод лежал попрежнему, вяло отстреливаясь.

«Ну что они там? Уснули?» — в нетерпении подумал Петр про второй взвод.

Едва он успел это подумать, как увидел, что один из бойцов взвода вдруг поспешно пополз назад и, привстав, побежал, пригнувшись к земле, за ним другой, третий…

— Что? Что такое? — пробормотал Петр. Он был бледен, как полотно.

«В такой день, в такой день! — пронеслось у него в голове. — Позор на всю армию!»

— Вперед! — гаркнул он и, не помня себя, бросился наперерез бегущим, спотыкаясь, увязая в снегу, падая, вновь поднимаясь. — Куда? Вперед! Вперед! — кричал он.

Бегущие присели на корточках в снег, тревожно оглядываясь на крик. Этот крик подбегавшего командира как бы пробудил их. Они точно сейчас только проснулись и ошалело моргали глазами, не совсем понимая, что происходит. И как только Петр поровнялся, тут же, нерешительно переглядываясь и отирая рукавами шинелей снег с мокрых лиц, потянулись за ним.

— Вон оно какой театр!.. — громко сказал один из них. — Бьет немец, жарко бьет! — добавил он, как бы оправдываясь.

В этот момент справа зазвучало «ура», из-за холма показалась группа наших бойцов, застучал пулемет, и немецкая контратакующая группа, смятая лихим ударом во фланг, начала беспорядочно отступать в лес, преследуемая сразу дружно поднявшимися бойцами второго взвода.

«Перчаткин! — узнал Петр бойцов, ударивших во фланг. — Ай, молодец! Ну молодец! — торжествуя, думал он, продолжая бежать я задыхаясь от бега. — Так, так их, Перчаткин!»

Точно: это был Перчаткин. Прорвав укрепленные линии немцев и увидев группу вражеских солдат, шедших в контр-атаку, он с ходу повернул свое отделение и нанес удар справа. Потом, убедившись, что удар удался и что здесь докончат дело без него,