Под Москвой - Евгений Иосифович Габрилович

Стихи эти девушкам очень понравились. А бойцам не понравились: слишком много природы.

Потом начались танцы. Тут во всю ширь развернулся Зинялкин. Он летал по клубу, как пух, пот лил с него градом, и Зинялкин изящно, на лету, смахивал его концом рукава. В паузах между танцами он стоял, прислонившись к стене, — такой красивый, что все девушки не отрываясь глядели на него, и такой потный, что даже брюки на коленях были мокрые. Когда он выходил на мороз, брюки дымились.

На девушек Зинялкин не обращал никакого внимания и, приглашая танцевать, называл их дочками.

— Пойдем, дочка, цыганочку!

Кройков не танцовал, а сидел в буфете и ел. Аппетит у него был огромный, и он ел весь вечер солидно, не спеша. Так нее солидно, не спеша, он уплачивал за бутерброды и закуски, извлекая из штанов какой-то старинный, увязанный бечевками кошелек. Он разговаривал о войне с пожилым колхозником, который все доказывал, что немца в лоб взять нельзя, а надо, как крупную рыбу, сперва истомить, а потом уж убить.

— Можно, можно, — говорил Кройков, — можно и в лоб взять!

— Почему же не берешь?

— А потому — разговоров много! Надо сердцем воевать, а не потрохами. Бывает так, час повоюют, а день языком чешут. А покуда язык чешут да кашу варят — немец-то на высоте и укрепится. Он на высотке, а мы внизу! Зато каша сварена! — сердито добавил он.

Он рано вернулся в избу, где жил, и тут же улегся спать. Проснулся за полночь и услышал, как хозяйка выговаривает дочери за то, что та поздно возвратилась домой:

— Ты мне эти гулянки забудь!.. А то за косу! Отец на фронте, а она хвостом вертит. Ты думаешь, я с тобой без отца не слажу? Слажу!

— Да что ты кидаешься? — отвечала дочь. — Не каждый день новый год.

— А мне хучь новый, хучь старый! Оттреплю!

Кройков послушал, повертелся с боку на бок, а потом сердито сказал:

— Ну, ты это, мать, брось! Новый есть новый, а старый есть старый!

Хозяйка накинулась на него:

— А ты помолчи! Не спрашивают! Тоже нашелся! Грач!

— Грач не грач, а жизнь понимаю!

Третьего января Кройков по ротным делам был направлен на сутки в маленький прифронтовой городок. Здесь бойца подхватил репортер: узнал, что Кройков недавно в разведке метнул гранату в дом, где размещались немцы.

Кройков сидел на диване, курил папиросу и рассказывал о своем подвиге репортеру, который делал какие-то быстрые отметки в блокноте.

— Подполз к избе с огорода… засел за сугроб… Обождал… А потом как ахну!

— Дальше?

— Да вроде все.

— А часового не убивали?

— Не убивал.

— А сколько немцев взрывом убило?

— Да разве я считал? Как бросил, так скорей отползать!

— А офицеры были в избе?

— Не знаю.

— Да, может, это был немецкий штаб?

— Куда там штаб! Если бы штаб, так и вправду часовые бы не подпустили.

— А какая погода была? Ночь, вьюга?

— Ночь-то ночь. А вьюги не видел. Да ничего не видел. Боязно, скорей отполз!

«Ну, материалец! — думал безнадежно репортер, Записывая что-то в блокнот. — Ни фактов, ни пейзажей!»

— Я все-таки запишу, что убили семь человек, — сказал он быстро.

— Не пишите. Не видел, — отрывисто заметил Кройков и вытер ладонью лоб.

«Да что он пристал, — тоскливо подумал он, — в чем дело?»

— Вы бы лучше вот о чем написали, — промолвил, подумав. Кройков, — напишите, что с прохладцем воюем. Поначалу-то дружно берем, а потом, покуда чухаемся, немец-то и укрепится. Очень мы уж отдыхать да курить любил. Сегодня еду, — начиная сердиться, проговорил он, — а какой-то шофер машину к обочине подвел и спит. Его за делом, небось, послали, а он спит. И это где? На войне! Вот бы этого шофера прохватить, — уже гневно и воодушевленно предложил он, — большое бы дело сделали!

— Отметим, отметим! — сказал журналист, чертя какие-то виньетки на бумаге.

Кройков вышел из редакции и пошел по главной улице городка, заходя в магазины и делая разные мелкие покупки: домино, помазок для бритья, почтовую бумагу. Долго рассматривал хорошую тульскую бритву, пробовал на ноготь и на волос, щелкал пальцем по костяной ручке, вынимал из кармана аккуратно сложенные деньги и, пересчитав их, опять прятал в карман. Все же не решился купить: дорого.

Возле сквера женский резкий простуженный голос окликнул его:

— Кройков!

Это была Варя, о которой он так часто вспоминал на передовых, в окопах. Он настолько удивился и растерялся при виде ее, что стоял, переминаясь с ноги на ногу и делая вид, что занят какой-то веревкой на своих свертках.

— Кройков, — сказала Варя, — а ты все такой же. Я очень рада тебя встретить!

— И я, — пробормотал Кройков.

— Ты обедал?

— Да, — сказал Кройков, — то есть нет.

— Идем, пообедаем вместе. Хочешь?

Кройков утвердительно мотнул головой. Они пошли вниз по скверу. Кройков молчал. Он все никак не мог отделаться от смущения. И все еще делал вид, что занят веревкой на свертке.

— Я часто вспоминала о тебе, — сказала Варвара. — Ей-богу, не вру. А ты? Вспоминал?

— Нет, — сказал Кройков, — то есть да.

Потом, обозлившись на себя за смущение, он спросил, твердо глядя ей прямо в глаза:

— Вы давно здесь?

— Нет, только сегодня приехала. Да брось ты этот мармелад с сахарином! — сердито выкрикнула она. — Что ты мне «вы» говоришь? Говори «ты» — по-фронтовому, как следует!

В столовой была уйма народу. Несколько раз в течение обеда начинали бить за окнами зенитки. Однако никто не обращал на них никакого внимания. Все так же стучали ножи и чей-то голос сварливо бубнил под грохот разрывов:

— Я уже полчаса жду борща!.. Где борщ? Что я, тут до лета сидеть буду, а? Или борщ, или жалобную книгу!

На улице громкоговорители громко наигрывали вальсы Шопена.

Кройков шумно хлебал щи, зажав ложку в кулак и застенчиво пряча от Вари свои окопные пальцы, а Варя рассказывала, что приехала в городок вместе с подругой Олей и другими ребятами: лыжный отряд, отправлявшийся в рейд по тылам врага. Она рассказывала весело, оживленно своим резким простуженным голосом и только однажды, когда Кройков особенно шумно хлебнул щи, остановилась и произнесла с видимым удовольствием:

— Молодец, Кройков!.. Хорошо ешь!.. Ценишь еду.

На что Кройков ответил:

— А что же ее не ценить? Еда как еда! Без нее жить нельзя.

— Правильно! — сказала Варя. — Хочешь, я тебя консервами угощу? У тебя нож есть?

— Есть, как не быть!

Он полез за голенище, вынул