Под Москвой - Евгений Иосифович Габрилович

«Добряк, работяга», — называли его. Да, это было русское сердце с его стремлением понять смысл всего происходящего, с его надеждой на доброе и разумное движение жизни, чудесное сердце народа, которому дано знать и любить доброту хлеба, звезд, песни, плуга, коня.

Когда началась война и Серегин был призван, он знал, за что идет воевать. Его сын был техником на заводе, его дочь училась на фельдшера — и это дала ему советская власть.

Немало горечи испытал он на своем пути. Но, как бы ни приходилось ему трудно, не было никого в Советской Стране, кто бы мог презирать, унижать его. Он был человеком труда, и этого было достаточно, чтобы его уважали, его мнения спрашивали, к нему обращались за советом. И это казалось бесценно дорогим его доброму сердцу, знающему всю тяжесть труда и верящему чисто народной верой, что только работа — правда.

Это тоже принесла ему советская власть. И за эту власть, за эту правду работы, за честный, согласный колхозный труд он шел воевать.

Но, человек созерцательный, добрый, привыкший думать обо всем спокойно и трезво, он хотел понять, чего же, собственно, хочет враг, вникнуть в его стремления, мысли. Однако, чем больше он расспрашивал обо всем этом колхозниц в селах, откуда мы выбивали немцев, тем чудовищней становились для него душа, сердце, мысли врага.

Злоба и презрение — вот что владело немцем. Это было презрение к чужому дому, к чужим детям, к чужому туману над чужой рекой, к чужой одежде, обычаям, к чужому ветру, к чужим звездам! Это было презрение к чужой манере стоять, сидеть, говорить, мыслить, готовить пищу, няньчить детей, петь песни. Презрение к языку и полю, к чужой радости и к чужим слезам. Ненависть и презрение. Даже не ненависть, а злоба. Даже не злоба, а злость — сухая, бессмысленная, безжалостная злость хорька.

И понемногу Серегин понял, что война действительно идет не на жизнь, а на смерть; не только за то, чтобы не посадили немецкого ефрейторишку на русскую землю помещиком; не только за то, чтобы он, Серегин, не сгибал спины перед новым хозяином — дворянчиком-пруссаком; не только за русскую землю, но и за русскую душу. За русское сердце, горячее, незлобивое, верное в дружбе, благородное во вражде. За русский ум, страстный и неспокойный, алчущий истины, мечтательный и горячий, вспоенный широтой этих рек, плавностью этих холмов, глубиной и звездами этого неба. За русские песни, то задорные, то протяжные, рассказывающие о том, что все люди равны перед лицом земли. Да, это бой за Россию во всей сокровенной глубине ее жизни, обычаев, мыслей и чувств.

Дней через десять после начала снегового похода рота Котельникова захватила деревню Петровка, на берегу реки Вязь. Отступая, немцы успели сжечь полдеревии.

Вечером политрук Парфентьев собрал в сельсовете митинг бойцов и освобожденных жителей села.

Настроение было взволнованное и торжественное. Сначала выступил политрук. Окончив речь, он спросил:

— Кто из жителей хочет сказать?

Из задних рядов поднялась рука, потом к столу подошла женщина средних лет, с голубыми глазами на бледном, осунувшемся лине. Она была в платке, в полушубке. Некоторое время она молчала, смущенно и нерешительно вглядываясь в слушателей, теребя платок. Потом начала:

— Дорогие товарищи, красные храбрые бойцы! Здравствуйте, дорогие наши товарищи, любимые, долгожданные, ненаглядные. Ох, ждали мы вас! Ой, горевали мы без вас! Ой, мучили нас, терзали!..

И слезы вдруг потекли по ее щекам. Она стояла, освещенная скудным светом лампы, и утирала слезы темной шершавой ладонью. Мертвая тишина. Бойцы слушали, не шевелясь, бойцы, пробиравшиеся сюда десять дней, десять ночей по снежному полю.

Женщина помолчала и продолжала:

— Каждую ноченьку слушали мы: не идете ли вы, не подошли ли? Бывало, проснешься, прислушаешься: будто шум, будто наши стреляют. Нет, скажешь себе, спи, это ветер гремит, это не наши.

Она остановилась, отпила глоток из стакана и продолжала:

— Сыночек был у меня, Саша. Все книжки любил читать, про земли разные мне рассказывал, про такие земли, где и зимы-то нет, один дождь. Все умел рассказать, да складно так… Вот сынок вчера первый вас услышал: «Мамка, наши!» — «Спи, сынок, лес шумит». — «Мамка, стреляют!» — «Спи, слышишь, ставни стучат». А сама не сплю, сердце бьется, ворочаюсь. Вышли мы с сыном тихохонько из избы, глядим через щелку в воротах. Глядели-глядели, темно, ничего не видать. «Мамка, стреляют». — «Двери, сынок, в сарае стучат». — «Мамка, наши!..» Глядим, глядим — темнота… А тут сзади немец и подобрался. Хвать меня кулаком в голову, свалил. Ну, а сыночка-то пристрелил. Нету сыночка. Три пули выпустил, всю спинку расшиб. А такой был сыночек умный, хороший, книжки читал, все книжкой хотел понять, откуда солнце, где море, где люди какие и как живут.

Тишина. Все напряженно слушали, не сводя глаз с женщины. А она стояла, невысокая, сухонькая, с голубыми блестящими глазами.

— Дорогие бойцы, родные шинельки вы наши, — сказала она, — спешите вперед. Всюду вас ждет народ, аж до самого Минска. Мучает немец народ, нет сил терпеть. Далеко слух-то разнесся, что вы идете, и каждую ночь народ слушает: кажись, пули свистят, кажись, подходят, скорей бы, скорей! Ждут вас, как я вас ждала с сыночком, с покойничком Сашей…

Через час, когда собрание кончилось, к женщине подошел Серегин:

— Сашку-то похоронили?

— Нет… Дома лежит.

— Идем… Гроб помогу сколотить. Я у начальника отпросился.

Это была обычная крестьянская изба с ее столом под иконами, с пестрым лоскутным одеялом на широкой короткой деревянной кровати, с фотографиями давно прошедших времен, со стенами, оклеенными газетами и листками из тетради, испещренными детскими упражнениями по арифметике.

Подвешенная к потолку лампа скудно освещала комнату. Труп мальчика лежал на деревянной скамье, прикрытый парадной простыней, оставшейся еще от приданого матери. В изголовье лежали крестьянские бумажные цветы. Возле печки, щурясь, сидела кошка.

Серегин собрал в сарае доски и стал сколачивать гроб. Стук молотка глухо раздавался в ночной тишине.

В жестяной коробке из-под мыла лежали гвозди. Серегин работал усердно, сняв шинель и ватник, в одной гимнастерке, и казалось, что он мастерит что-то сложное, мирное, по хозяйству.

В избе все было, как всегда в поздний вечер. Попрежнему стояли стулья, стол, висели фотографии, занавески, темнела скатерть. Но Саши не было. Стояла его маленькая старенькая деревянная кровать, аккуратно прикрытая таким же, как у матери, лоскутным одеялом. Но на кровати не было никого.

В углу лежали нехитрые