Под Москвой - Евгений Иосифович Габрилович

Немец пригнул Серегина к земле, но тот рывком выпрямился, и оба снова слетели с дороги и забарахтались в снежном море, то погружаясь в него с головой, то словно выныривая на поверхность. Они били друг друга ногами, кулаками и головой, задыхаясь, с окровавленными лицами, к которым прилипла изморозь.

И в конце концов опять потеряли друг друга в снегу и во тьме.

Теперь Серегин никак не мог выбраться на дорогу. Безбрежный снег, словно трясина, засасывал его. Все было как в полусне, в полубреду после этой чудовищной схватки.

«Влип! Замерзну! — подумал он и лег ничком в снег, не пытаясь больше искать дорогу. Он не испытал страха при этой мысли. — Ленька-то, Ленька-то как? — думал он озабоченно. — Сноха его не обидит?.. Хорошо бы Леньку к сестре в Томск. Вот бы письмо написать… Ну, разве теперь напишешь? — насмешливо подумал он, вдруг вспомнив про то, где находится. — Как же с Ленькой-то?»

Словно ища совета, он огляделся вокруг. Та же кромешная, непроницаемая тьма. Сильно бил ветер. Снега, снега! Не было им ни конца, ни края. Они лежали, пушистые, мягкие, бездорожные.

«Много снега! — подумал Серегин. — Хорошие будут хлеба!»

Он живо представил себе, как сойдет снег с этих полей, как зацветут деревья, как начнется лето, зазеленеют колосья и встанет среди дорог живое, волнующееся море хлеба. Зашумит листьями лес. Запылят стада.

«Эх, хорошо! — подумал он с тем добрым, серьезным восторгом, с каким всегда думал о плодоносящей земле. — Хорошо, хорошо!»

«Нет, не убьешь! — подумал, вдруг загораясь гневом, Серегин. — Не убьешь, не убьешь, не убьешь, не убьешь!»

Знакомое чувство ярости охватило его. Он вспомнил избу, ночь, детский трупик в углу, глухой стук молотка, крестьянку-мать, склонившуюся над столом в своем цветастом платье.

— Его-то убил! — яростно забормотал он. — А меня не убьешь! Не убьешь!

Он встал, провалился в снег, снова привстал, пошел вперед, яростно разрубая своим телом снежную целину. Ярость как бы дала ему зоркости — он сразу выбрался на дорогу. Тут же он увидел свои лыжи, винтовку. Заметил немца, лежавшего поперек дороги, — того первого немца, которого он ударил локтем в лицо. Немец судорожно пошевелился, — видимо, сознание возвращалось к нему. Серегин хватил его ногой в подбородок, и немец утих.

Серегин приладил лыжи, винтовку, взвалил на плечи немца и пустился в путь. Не прошел он и десяти шагов, как лицом к лицу столкнулся в темноте со вторым немцем, который только сейчас выбрался из снежного моря на дорогу.

Стрелять было поздно. В третий раз в эту страшную ночь схватились они в рукопашную. Оба едва держались на ногах. Но ярость придала Серегину силы, как придала ему зоркости. Он свалил немца, они покатились по снегу. Ловким маневром враг увернулся и придавил Серегина.

«Ах ты, сволочь! — в бешенстве подумал Серегин. — Ах, ты!»

Хотя солдат лежал на нем и душил его, Серегин всем своим существом, всей силой своей бешеной ярости чувствовал, что все это пустяки, что сейчас, вот сейчас он легко сбросит врага и придушит его. И действительно, как только немец больно сжал горло Серегина, тот вдруг приподнялся, в веселом, безудержном бешенстве рванул, солдат брякнулся в снег, и Серегин навалился на него.

— А, ты детей убивать! Детей убивать! — бормотал он.

Он как бы поймал того, кто убил маленького Сашу… Немец лежал, силясь освободиться, а руки Серегина все сильней и сильней давили его горло.

— Попался! — крикнул Серегин.

Он лежал, трепыхаясь, этот немец, эта мразь, поднявшая руку на тихий, спокойный, широкий мир рек, городов, пашен, мир Серегина, мир труда и добра. Он лежал и глотал воздух, как рыба, этот завоеватель. Он извивался, как червь, этот разоритель. Поджигатель. Убийца. Немец.

Бей немца, Серегин! Убитые немцы не пойдут дальше никуда. Они не сожгут, не удавят в петле, не надругаются. Им не нужны ни чужие куры, ни чужие коровы, ни чужие дети, — им проломили головы. Они не покусятся ни на чужие дома, ни на чужие мысли, ни на чужую душу, — из них выбили кости. Они никуда не пойдут. Они останутся там, где их пригвоздили. Бей немца, Серегин!

Серегин очнулся только минут через пять. Немец был мертв. Серегин, шатаясь, взвалил на плечи второго, живого немца и пешком — лыжи сломались — тронулся в путь. Он шел всю ночь. Он падал, полз, снова шел.

Снега, снега! Снега в ледяном молчании зимы. Снега, оранжево-синие в ясные дни и сиренево-синие в звездные ночи.

Через сутки Серегин приполз в свою часть. Положил немца на снег, встал, сказал:

— Вот вам «язык», держите его!

И пошел к Петру для доклада.

* *

Расставшись с Серегиным, Кройков и Зинялкин оттащили раненого политрука Парфентьева в глубь леса. Здесь и решили заночевать — нельзя было ночью по бездорожью пробираться домой с Парфентьевым.

Выкопали в снегу небольшую яму, чтобы укрыться от ветра, обложили ее хвоей.

Зинялкин вскоре заснул. Парфентьев держался весело, но заснуть не мог: боль была зверская. Он лежал на спине, глядел на звезды, блиставшие среди облаков, и шопотом разговаривал с Кройковым, который курил козью ножку и пускал дым в рукав шинели.

То ли рана и боль, то ли глухая лесная ночь, но что-то настраивало на разговоры о жизни и доме. Парфентьев рассказывал о родном юге, о шиферных крышах, сливовых садах, белых домах под белым сверкающим солнцем. Говорил он, как всегда, хорошо, с прибаутками, и только часто останавливался в раздумья; приступы боли, от которой пот выступал на лбу и перехватывало дыхание. Потом стал рассказывать о своем универмаге и о том, как, приехав на фронт, он почти совсем не умел стрелять, очень стыдился этого и каждый день на рассвете уходил тайком в лес, чтобы поупражняться в стрельбе.

— Бывает! — понимающе сказал Кройков. — Мы ведь с вами всю жизнь работать учились, а не стрелять.

— Ты женат, Кройков? — спросил политрук.

— Нет, не женат.

— Вот и я не женат, — сказал, помолчав, политрук.

И он стал рассказывать о том, как однажды, несколько лет тому назад, на курорте встретил девушку Надю и влюбился в нее, ходил с ней по горам, катался на лодке. И все не решался сказать ей о своей любви. А потом пришло время уехать, и Парфентьев уехал. Он приехал в родной городок, явился в райком, его направили на финансовую работу, потом, под осень, в деревню, по линии МТС, затем в РОНО, в райздрав… Только один раз за все это время получил от Нади письмо,