Под Москвой - Евгений Иосифович Габрилович

страдала от чего-нибудь, так от настоящего холода, невыдуманных расставаний, настоящих невзгод. Она видела жизнь, военную жизнь, где все протекало совсем не гладко, где не так-то часто можно было послушать рассказ со счастливым концом. Но это была суровая, правдивая жизнь. Здесь была настоящая дружба, настоящая кровь, настоящий подвиг, настоящая смерть. И эта жизнь, в которой не существовало ни сентиментов, ни иллюзий, в которой голод был голодом, враг был врагом, мороз был морозом, рана была раной, а пустяк был пустяком, — вошла в ее кровь, плоть, душу и стала диктовать ей поступки и мысли.

Миша — ее первая любовь — начал казаться восемнадцатилетней девушке болтливым и мелковатым. Конечно, он не плохой парень, но по-ребячески обидчивый, самолюбивый. И главное — самозабвенно хвастливый. О чем бы ни заговорили, он рассуждал убежденно, с апломбом, будто знал все лучше всех. Попрежнему с одинаковой запальчивой и раздражающей уверенностью он спорил и об авиации, и о методе соления грибов, и о Сатурне, и о качестве табака «Заря», и о стратегических планах Браухича.

Товарищи по отряду не любили его. Вечно Миша состоял с кем-нибудь в жестокой ссоре — не разговаривал, отворачивался при встречах. У него был какой-то сложный, особый учет ссор и примирений, и он считал, что всех (и во всяком случае Олю) должен горячо интересовать вопрос о том, как он относится к Сидорову, как поссорился с Федотовым, как уличил в невежестве Яковлева.

Все это очень сердило Олю. Вмешиваясь в спор, она говорила Мише грубости, они ссорились, и тогда письма, которые ей ежедневно писал Миша, наполнялись упреками, Ироническими выпадами, угрозами расстаться навеки.

Впрочем, наутро Миша, как ни в чем не бывало, опять объяснялся Оле в любви и опять вступал в споры о вещах, в которых ничего не смыслил.

Боялся он только Варвару, которая попрежнему его терпеть не могла. То и дело возникали между ними жаркие словесные перепалки. Чтобы уколоть Варю побольней, Миша называл ее не иначе как «канализационным инженером». На это Варя отвечала:

— Ну и что же? А ты и без канализации уборной-то не построишь! Что ты вообще можешь построить?

Чем больше Оля приглядывалась к нему с той новой, серьезной душевной зоркостью, которую приобрела на фронте, тем ясней понимала, что он ничего толком не знает и не умеет, что он хвастлив, глуповат, беден умом и сердцем, что нет у него ни настоящих мыслей, ни настоящих привязанностей.

Как-то раз она решилась сказать все это Варе. Было это поздно вечером, когда обе ложились спать.

— Так он же дурак, я давно говорила, — равнодушно откликнулась Варя, — Ну, ладно, давай спать!

— Дурак, не дурак, но какой-то странный…

— Дурак! Вихляй! — решительно отрезала Варя. — Чучело!.. Ну, ладно, давай спать.

— Но меня-то он любит, очень любит! — взволнованно и задумчиво сказала Оля, как бы сама удивляясь тому, что Миша способен на такую любовь. — Любит он меня, Варя?

— Любит! И ты его любишь! Знаю! Ну, ладно, давай спать!

…Итак, теперь они шли втроем, пробираясь к линии фронта.

Они шли лесом. Варя и Миша все время пререкались о том, куда итти. Миша и тут все знал лучше всех, но так как дело шло не о пустой болтовне, а о жизни и смерти и так как Варвара неизменно высказывала веские, дельные соображения, то он вынужден был нехотя соглашаться.

Дня через три, когда до фронта оставалось километров двадцать, они заночевали в пустом сарае. Варя тут же заснула. Миша сказал:

— Оля, нам надо поговорить.

— О чем? — спросила Оля. Ноги у нее очень промерзли, и она соображала, как бы согреть их.

Он начал все о том же, о чем говорил каждый вечер.

— Ты любишь меня?

— Люблю.

«Надо бы валенки снять, — думала она, — валенки снять и ноги спиртом протереть».

Но она очень устала, и ей было невмоготу снимать валенки, возиться с чулками, с портянками.

— Очень любишь?

— Очень.

«Нет, все-таки надо снять валенки, — озабоченно думала она, — не ровен час, пальцы обморозишь». Она принялась стягивать валенки.

— Нет, ты как-то странно говоришь! Ты о чем-то другом сейчас думаешь!

— Ни о чем не думаю.

«Эх, порвались чулки, — огорченно думала она, снимая чулки, — надо бы сейчас подштопать, а то завтра совсем замерзну».

И она стала протирать пальцы ног спиртом.

— Значит, ты меня любишь?

— Люблю.

«Ну вот теперь лучше, теплей. Подштопать чулки или отложить до утра?»

— Очень любишь?

— Очень.

«Нет, отложу до завтра, устала, сил нет… Кстати и сорочку зашью».

— А зачем ты с Савельевым переглядывалась?

— Ни с кем я не переглядывалась!

«Вот и совсем тепло. Наверно, у Вари тоже чулки порвались. Бедная Варя, устала, как сладко спит».

— Ну, и отлично, вот и уладили недоразумение! — счастливо воскликнул Миша. — А я так терзался, терзался!

«О чем это он говорит? — подумала Оля, вдруг очнувшись от своих полных заботы мыслей. — Чем он терзался? Ах да, опять все о том же! Боже мой, каждый день, каждый вечер, как граммофон! И как это глупо среди настоящего горя, настоящих страданий!»

Хотя все уже было выяснено, Миша еще раз спросил, чтобы окончательно, на сон грядущий, увериться в своей сладкой победе:

— Значит, любишь?

— Люблю.

Она развесила чулки и портянки, аккуратно обмела валенки и надела их на сухие и новые чулки, которые берегла, не падевая в дорогу.

«А ногам-то тепло. Завтра с утра чулки починю, все будет хорошо, — уютно и успокоенно подумала она, улегшись на пол сарая и засыпая. — Нет, не люблю я его!» — вдруг спросонок, но отчетливо, ясно и холодно подумала она.

На следующий день, под вечер, наши путники остановились в лесу, в заброшенном прошлогоднем блиндажике. Необходимо было произвести разведку, чтобы установить, как лучше всего пройти линию фронта. В разведку вызвался итти Миша. Собственно говоря, ему не очень хотелось итти, но Варя высказала желание пробраться в деревню и переговорить с крестьянами о дороге, и Миша уже никак не мог уступить ей — это противоречило бы всей его натуре. Он долго спорил с Варварой, но когда Варя наконец уступила, Миша почувствовал неприятный холодок в сердце — разведка на этот раз была делом серьезным.

Оля проводила Мишу до опушки и возвратилась. На душе у нее было тревожно и грустно. Правда, Миша ей очень надоел в последнее время своими разговорами, она теперь сама хорошенько не знала, любит ли его или не любит, но все-таки это ведь первый парень, которого она полюбила в своей короткой жизни, и первый парень, с которым она мечтала о комнате, где они будут жить, а