Под Москвой - Евгений Иосифович Габрилович

— А ну, возьмите меня, попробуйте! — бормотала она.

Она целилась не спеша — только в сердце или в голову врага. Она защищала свою жизнь сердито и упорно, как сердито и упорно она делала все. Она решила, что убьет десять немцев, прежде чем немцы убьют ее. Но десять немцев были уже убиты, она убила одиннадцатого, двенадцатого — и все еще жила!

— А ну, возьмите меня! — крикнула она сухим, обожженным голосом, всей силой своего неукротимого сердца. — Возьмите!

— Дюжина, Олька! — сказала она. — Вот бы до пятнадцати дотянуть!

Не отходя от амбразуры, не сводя глаз с врага, она нащупала в кармане кисет, свернула папироску, зажгла, с наслаждением затянулась. И вдруг засмеялась. Ее насмешило, что немцы не могут убить их, двух девчонок, что они, две девчонки, отправляют на тот свет немца за немцем, легко и спокойно, как ни в чем не бывало.

— Комедия! — сказала она. — Они бы еще сюда батальон привели!

Эта работа — истребление немцев — ей нравилась. В этой работе не было болтовни — это было настоящее ясное дело, польза которого налицо: труп за трупом. А Варя любила все ясное, точное, резко очерченное и ненавидела все расплывчатое, неопределенное, прикрытое разглагольствованиями.

«Падай, падай! — как бы говорила она каждому убитому ею немцу. — Падай, отлично! У тебя есть жена, мать — пусть поплачут! Пусть узнают, как тяжело нам! Ты пришел побеждать — падай! Пусть твои дети будут сиротами — сколько сирот у нас! Пусть рухнет твой дом, пусть под бомбами горят и рушатся твои города! Падай, падай! Ты хотел жить, у тебя были планы, надежды, ты кого-то любил, кому-то писал, — теперь нет ничего: тьма. Теперь ты понял, что значит жечь, убивать, разрушать чужие дома, чужие надежды! Падай, — двенадцать новых вдов на твоей земле, и это сделала я — женщина, Варвара Окнова! Понятно? Кто на очереди? Подползай!»

Больше она не думала ни о чем. Она была вся поглощена своим трудным, ясным, усердным делом: убить немца. И только однажды, когда ей удалось свалить офицера, подползшего почти совсем вплотную к землянке, она громко захохотала от восторга и крикнула:

— Эх, Кройкова бы сюда! Вот бы полюбовался!

— Что? — спросила, стреляя, Оля.

— Ничего! — отрезала Варя.

«Да где он, Кройков? — тут же подумала она. — Что с ним? Получил ли мое письмо? Вот помру, и снова будет ходить без пуговиц, — с досадой соображала она. — И куда он запропастился? Наверно, забыл? Ну что ж, пусть забыл, только бы не помер!..»

Больше она не думала о Кройкове. Все стреляла, стреляла…

Потом, перед самой развязкой, вдруг спохватилась: каким образом немцы нашли их землянку?

«Неужели Миша попался и выдал? — Но как ни была Варя зла на Мишу, она тут же отвечала эту мысль: — Какая ни тля, а такой вещи не сделает!..»

Оля тоже стреляла отлично и тоже почти без промаха. Но, в противоположность Варе, она многое передумала в эти короткие четверть часа.

О чем она думала?

Она думала, что не видать ей отца, брата. Думала о Мише. «Где он? Не наткнулся ли на немцев? Не убит ли?» Вспомнила о Москве, о своей комнате — теперь не придется побывать! Она опять вспомнила день экзаменов в театральной школе, темный зал, урок мимики, слова учителя: «Без мимики нет актера».

«Вот бы этого учителя сюда, — добродушно подумала она, — небось, и сейчас преподает свою мимику».

И снова думала о Москве, о школьных ребятах, о студентах, с которыми рыла эскарпы, о покойных Косте Смирнове и Кате Петровой; о технике-интенданте Шуре, который все писал тезисы и никак не мог объясниться в любви. И, вспомнив о тезисах, она вспомнила о Мишиных письмах, и сердце ее снова забилось тревогой. Что с Мишей? Почему он не возвратился? Не подстрелили его? Она представила себе, что Миша попался к немцам, его пытают, допрашивают, может быть, пристрелили — и вся кровь похолодела в ней.

«Нет, нет, он выбрался, он умный, толковый! — горячо, с великой надеждой подумала она. — Только бы вылез, вылез!»

Немцы подтянули станковые пулеметы и начали обстрел. Дело шло к развязке.

— Пора! — сказала Варвара и вынула пистолет.

Оля промолвила:

— Давай, Варя, письмо напишем!

— Кому?

— Товарищам.

— Да ведь немцы найдут.

— А мы спрячем, может, не найдут.

И она набросала письмо, в то время как Варя продолжала отстреливаться, перебегая в одиночку от амбразуры к амбразуре.

Вот что она написала:

«Дорогие товарищи! Сейчас мы умрем. Нас обнаружили, мы дрались до последнего. Товарищи! Шлем вам прощальный привет, Варя и я, помните, не забывайте нас. Мы решили застрелиться, чтобы не попасть в руки врага. Мы решили застрелиться, обернувшись лицом на восток, лицом к вам, друзья, лицом к нашей Красной Армии. Напишите моему брату лейтенанту Петру Котельникову. Товарищи, напишите ему большое письмо, скажите, что в этот последний момент я думала о нем, вспоминала, как мы с ним жили, нашу комнатку на Кропоткинской, мамин большой портрет на стене. Напишите ему, чтобы не горевал. Пройдет время, придет победа, и счастливый народ сложит песни о всех убитых, погибших за родину. И, может быть, и о нас с Варей кто-нибудь сложит стихи или песню, и снова мы будем жить, и я, мои дорогие брат и отец, буду снова с вами, пока будет жить эта песня. Знайте, что мы умираем спокойно и радостно. Прощайте. За родину! За Советскую власть! Пусть будет победа!»

Она спрятала письмо в Варину лубяную табакерку, зарыла и завалила ее камнем. Потом Варя отложила автомат. Подруги обнялись, поцеловались.

— Прощай, девка! Любила я тебя, крепко любила, — сказала Варя, и в первый раз в жизни Оля увидела слезы у нее на глазах.

И это было последнее, что она видела. Раздались два выстрела.

Когда немцы вошли в разрушенную землянку, они нашли там трупы двух девушек. Одной по документам было восемнадцать лет, другой двадцать. В одном вещевом мешке лежали ватные брюки, пара отличных теплых кальсон и несколько пачек табака. В другом не нашлось табака, но зато нашлось много писем: Мишины письма. Вещи немцы разграбили, а трупы раздели и бросили в снег, в овраг.

Здесь эти трупы и пролежали до весны.

Глава 12

Маневр Перемитина удался. Дивизия дремучим заснеженным Доезжаловским лесом обошла оборонительные линии, сооруженные немцами. Появившись внезапно для врага в местности, отстоявшей в нескольких десятках километров к западу от фронта, дивизия, рассеивая и уничтожая слабые тыловые гарнизоны врага, вбила новый глубокий клин в