Под Москвой - Евгений Иосифович Габрилович

своих зеленых куртках, с размозженными головами, с развороченными животами, подогнув под себя ноги, вытянув руки с окостеневшими пальцами — черноволосые, белокурые, рыжие, с окровавленными задами, с пробитыми касками, худые смертной восковой худобой.

Горы немецких трупов на улице, но немцы бросают все новые и новые силы. Ох, тяжело, тяжело, тяжело! Уже оставили наши и амбулаторию, и сельсовет. Отошли из клуба. Идет бой за здание почты. Вот немцы заняли почту. Нет, не заняли! Кто-то из наших бьет со второго этажа. Так их, так! Теперь заняли, выстрелы умолкли.

Вот уже атакует враг вторую половину деревни — избу за избой.

Нет, так дальше нельзя! Ни шагу назад! Надо держаться, теперь недолго! Солнце уже за деревьями. Темнеет. Держаться, держаться!

Кройков бьет, бьет, бьет из своего пулемета. О чем он думает? Он думает о том, что надо держаться. Ему очень хочется пить — но где там, разве сейчас напьешься! А хорошо сейчас за деревней, в реке. Плещет вода, холодная вечерняя вода, пахнущая илом и деревом. Мир-то какой, как хорошо его придумали, создали, разубрали! Жить бы да жить! А тут — помирать! Впрочем, может, еще не помрешь? Нет, где уж там, разве тут не помрешь? Помрешь!

«Только бы хорошо помереть, спокойно… Как коммунист… вот как Парфентьев!» — думает Кройков.

И, вспомнив опять про Парфентьева, он вспоминает, как Парфентьев работал в глубинке, ездил по колхозам, заведывал райзо, директорствовал в универмаге и вот этак всю жизнь провел в работе и в хлопотах и даже Надю не встретил ни разу — затерял Надю неизвестно где.

«Письмо бы той Наде написать, — подумал озабоченно Кройков, стреляя из пулемета, — говорил, мол, о вас перед смертью ваш знакомый Парфентьев… Да адрес? Адреса нет, вот незадача!»

Он вспомнил, что от Вари тоже давно нет писем — с самого его ранения. Что с ней? Где она?

«Забыла? — подумал он, как думал все это время. — Ну что же, пусть забыла, только бы ее не убили! А если убьют?»

Убьют и его и ее, и кончится смертью их робкая, странная фронтовая любовь.

«А если убьют, — горячо, с верой, всем сердцем подумал он, — так пусть ей будет легкая смерть. Чтоб сразу!»

Петр не сидел на месте. Он проползал туда, где разгорались особенно свирепые схватки. «Держаться, держаться», — вот о чем думал он. Эта мысль захватила все его существо; каждую избу, которую отдавали немцам, он чувствовал всей кровью, как чувствуют гибель родимого существа. Он понимал, что нет уже сил держаться, что бойцы и так творят чудеса, он чувствовал, что то иллюзорное равновесие, которое поддерживается сейчас только великолепным геройством, чудесным военным упрямством, вот-вот рухнет — и тогда наступит конец. Он думал, что, может быть, другой командир давно бы отдал приказ отступить, — не благоразумней ли сделать это сейчас ему, Петру? Но он не мог найти в себе силы отдать этот приказ, как не мог бы убить сына.

«Вот сейчас, как только возьмут эту избу, я начну отступать!» — думал он.

Но немцы брали избу, а Петр не только не отступал, а с горсткой бойцов бросался в контр-атаку. «Держаться, держаться!» — это слово было сильнее его, он не мог произнести никакое другое.

И бойцы держались. Показала себя фронтовая рота «котельниковцев»!

Стемнело, немецкий напор ослабел, но только на время. Петр приполз к себе на командный пункт, где Кройков попрежнему неустанно бил из пулемета. Петр присел около него, голова кружилась. Он вынул из сумки хлеб и консервы.

— Ты ел? — спросил он Кройкова.

— Нет.

— Так закусим!

— Неохота, — сказал Кройков.

Он и на самом деле не хотел есть, хоть и не ел весь день.

— А я поем, — откликнулся Петр.

Разрезал краюху, открыл консервы. И как только взял кусок в рот, так почему-то в первый раз за весь этот страшный день вспомнил про жену и сына. Он вспомнил, как Яшка кричал ему в трубку: «Только не убивайся!», и ему до такой степени захотелось повидать сына и попрощаться с ним, что слезы выступили на глазах.

— Кройков, у тебя сын есть?

— Нет.

— А жена?

— Нет.

— Как же ты так? Уже ведь не молодой!

— Не гулял. Работал. Танцев не было, — сурово промолвил Кройков, стреляя из пулемета.

Потом они вдруг почувствовали сильный толчок, опрокинулись навзничь, земля поплыла, и они потеряли сознание: немецкий снаряд попал в избу, Кройкова с Петром придавило.

Петр очнулся не скоро. Когда он открыл глаза, рядом с ним попрежнему сидел Кройков, хоть было это в совсем незнакомой комнате. За окнами слышалась бешеная стрельба, разрывы. И сразу та единственная мысль, которая владела Петром весь день, снова вернулась к нему.

— Держаться, держаться! — пробормотал он, силясь подняться, и вновь падал на скамейку. — Где идет бой? — едва проговорил он.

— Лежите! Откомандовались! Пришла смена, отбили у немцев амбулаторию, теперь берут сельсовет, — сказал полковой врач, и Петр удивленно глядел на него, не узнавая, хоть знал не только его фамилию, но и имя.

— Благодарите Кройкова! — добавил врач, помолчав, — Вытащил вас из-под обломков. Ну-с, придется вам до медсанбата пешечком дойти с Кройковым: раны у вас с ним легкие, а на лошадях сейчас не проедешь.

И пошли они с Кройковым вдвоем в медсанбат. Они шли, пошатываясь, поддерживая друг друга, с кровавыми повязками на руках и на головах. Они шли в теплой июльской темноте, эти два солдата нового мира. Звездное небо сияло над ними, озаряемое вспышками ракет, резкий ветер холодил их горячие пыльные лица. Под ногами у них была мягкая, пыльная земля, та земля, где они родились, простая и великая русская земля, ненаглядная родная земля, за которую шел этот страшный кровавый бой и которая лежала сейчас тихо и сумрачно в лучах недосягаемых звезд. Россия…

Они шли, останавливались, садились на землю, отдыхали. Они имели право на отдых, они хорошо поработали в этот день. Они дрались за каждый угол русской избы, за каждую пядь, за каждый кирпич. Кто знает, как им было тяжело! Кто поймет, как трудно им было стоять, как медленно двигалось солнце, как ревели вокруг осколки, как дикий огонь хлестал в глаза, как падали один за одним стоявшие рядом бойцы — братья по мыслям и смерти. Кто знает и кто поймет? Только Россия.

Они пришли в медсанбат, и тут только Кройков спохватился, что не знает, где его партбилет. Он хлопал себя по карманам, ахал, растерянно рылся в мешке, — нет партбилета! Потом он вспомнил, что спрятал его в начале боя в задний карман. Извлек: потрепанный, погнувшийся по краям, со следами набившейся в