Под Москвой - Евгений Иосифович Габрилович

Совсем стемнело, когда Миша подошел к незнакомому селу. Он решил пройти огородами, постучать в первую избу и справиться о дороге — так не раз они делали в течение пути.

В темноте он прошел под обрывистым берегом реки. Все было тихо. Он решил вскарабкаться по обрыву. Едва он подкрался к кустарнику, глухо шумевшему на ветру, как раздался громкий крик на незнакомом языке. Мишу окружили, выбили автомат из рук, повалили в снег. Через четверть часа он уже стоял в избе командира немецкого батальона, и его допрашивали через переводчика.

Держался он хорошо. На вопрос, куда идет, ответил, что был в окружении и пробирается к своим. На вопрос, один ли он, ответил:

— Один.

Офицер изо всей силы ударил его кулаком по лицу. Три передних зуба брызнули на пол — кровавые, розово-белые брызги.

— Один?

— Один.

Офицер что-то сказал фельдфебелю, тот ушел и вскоре вернулся с плетью.

— Один? — спросил офицер.

«Убьют, — подумал Миша, с ужасом глядя на поднимающуюся плеть, — забьют до смерти. Как глупо! Неужели нет какого-нибудь выхода? Надо что-нибудь придумать, схитрить… Ну, скорей, скорей!..»

— Подождите! — крикнул он.

«Скажу, что не один, а когда спросят, где другие, скажу, что не знаю», — пронеслось у него в голове.

— Я не один.

— Где другие?

— Не знаю.

— Где другие?

— Не знаю.

Его зверски избили и выбросили в сени.

Он лежал на мерзлом полу, упираясь щекой в ледяную лопату. Где-то за стеной сонно трепыхались куры. Мелькнул серый мышонок, крохотный, бархатный, приблизился, прянул в сторону, снова приблизился и пробежал по Мишиным окровавленным волосам.

«Попался! — сказал себе Миша. — Вот и смерть, и как быстро! Еще сегодня днем я и не думал о смерти. А теперь погибаю… Да, погибаю… Погибаю, как мученик, не сказав врагу ничего!»

Ему вдруг страстно захотелось, чтобы товарищи были здесь и видели его подвиг.

«Не увидят и не узнают! — с огорчением подумал он. — Не любили меня, спорили, а вот теперь бы убедились».

Он представил себе, как товарищи, узнав о его подвиге, о его мученической смерти, будут говорить: «Смотрите, каков Миша: мы обижали его, а он вот каков! Нехорошо мы с ним поступали, нехорошо. Ссорились, унижали. Особенно ты, Завойкин, и ты, Сафонов. Нехорошо!»

«Но ведь они не увидят и не узнают! — все с большим и большим огорчением думал он. — Никто не увидит, а я погибну. Погибну, погибну!.. Нет, как же так? — лихорадочно думал он. — Разве возможно, чтобы меня не было? Здесь что-то не так… Здесь что-то невероятное, какая-то ошибка. Есть какой-то выход, не может не быть выхода!.. Надо что-то придумать, обмануть врага, усыпить его подозрения. Скажу, что я отстал от товарищей и потерял их… Не поверят!.. Скажу, что товарищи пошли дальше, а я попал сюда… Не поверят! Почему не поверят? Ведь это вполне естественно. Не поверят! Но ведь это могло быть? Могло!.. Нет, не поверят!»

И чем дольше он лежал, чем больше думал, тем ясней убеждался, что выхода нет. Надо итти на смерть. Встретить смерть мужественно, спокойно.

«Смерть? Да, смерть! Ерунда, я так молод — и уже смерть! Да, смерть! Но ведь мне так хочется жить — и уже смерть? Да, смерть! Нет, все же где-то есть выход! Надо успокоиться, хладнокровно обдумать, разобраться по мелочам. А может быть, сказать правду, указать, где Варя и Оля? — внезапно подумал он. — Чушь! — тут же перебил он себя. — Ведь тогда их найдут, расстреляют… А что, если не найдут? Они, наверно, давно ушли из лесу! — соображал он, сам не веря в это предположение. — А если не ушли? Тогда отобьются от немцев, — ведь Варя и Оля снайперы. А если не отобьются? Но почему же должен погибать я, а не Варя? Ведь я отличный чертежник, умный, начитанный, полезный человек, у меня есть много хороших мыслей и планов. А Варя? Что такое Варя? Злюка, недоучившийся канализационный студент. Кому она нужна? Какую пользу она может принести? Разве можно ее сравнить со мной? А Оля?»

Чорт побери! В Оле заключалась самая острая, самая неприятная часть проблемы. Ведь он же любит ее, только сегодня он клялся ей в вечной любви. Ну, хорошо — Варя, ее следует проучить! Но как быть с Олей?

Однако, чем дольше лежал Миша на полу сарая, чем ближе подходила минута нового допроса, чем явственней приближалась смерть, тем отчетливей ощущал он, что Оля не так уж хороша, как ему казалось. И не так уж он ее любит. Просто увлекся. И даже не увлекся. Просто относился к ней не плохо, по-товарищески.

Что хорошего в Оле? И достойна ли она его? Нет, если судить трезво, то недостойна. Она легкомысленна, пустовата, увлекалась актерством, воображает о себе нивесть что. Мало читала. Да разве это серьезный человек, о котором может итти серьезный разговор? Нет! Но почему же тогда только оттого, что он объяснялся Оле в любви, он должен щадить ее, Олю, а не щадить себя, Мишу, который так серьезен, так много читал, такой хороший чертежник и которому так не хочется умирать? Где логика?

«Переглядывалась с Савельевым! — вдруг вспомнил он, и эта юркая, ловкая мысль сразу принесла ему невероятное облегчение. — Переглядывалась? Ну, теперь пеняй на себя!»

Так он лежал и думал, и с каждой новой мыслью он становился все лучше, ценней и великолепней, а Оля и Варя становились все мельче, ничтожней, преступней. И наконец они стали такими гадкими, никудышными, а он таким замечательны и и полезным, что никакого выбора между ними и Мишей и быть не могло!

* *

Немецкий отряд, приведенный ранним утром Мишей к месту, где укрылись Варя и Оля, застал их врасплох. Обе они очень беспокоились о Мише, но прихода немцев никак не ожидали — землянка была глубоко в лесу, далеко от дорог.

Олю и Варю было не так-то легко взять — они стреляли без промаха. Землянка (очевидно, учебный блиндаж) имела не менее двух накатов и четыре пулеметных амбразуры, расположенные вкруговую. Перебегая от амбразуры к амбразуре, Оля и Варя вели стрельбу. Первые немецкие солдаты, приблизившиеся к землянке, были убиты наповал. Немцы пустили в ход автоматы. Однако, сколь ни ветхим казался блиндажик, он без труда предохранял от пуль.

Все же долго обороняться девушки не могли — они сами это отлично понимали. Немцы подползали. Одного из них Варя сразила в тот самый момент, когда он уже замахнулся гранатой.

Варя стреляла быстро, спокойно, без промаха. Ее автомат то давал короткие очереди, то сухо отщелкивал одиночные смертоносные удары. Она