Под Москвой - Евгений Иосифович Габрилович

голод и что не голод, что мысль, а что — так, просто пустяк! Ну, ну, говори! — ласково думал боец, слушая, как Сафонов рассказывает про свою пекарню, — все это ты не раз рассказывал мне; но мне приятно, уютно слушать тебя, потому что и ты сам, и твои брюки, и твои привычки, и твое пекарное ремесло, и батоны, которые ты выпекал, — все это наше, ротное, родное, советское, фронтовое».

Вот почему бойцы так любили парфентьевские «вечорки».

Под конец стали просить Кройкова, чтобы он рассказал, как тащил политрука зимой по лесу. Однако Кройков сердито отнекивался:

— Да что тут рассказывать? Тащил и тащил, и все тут.

Он помолчал, построгал ножичком какую-то палочку и добавил:

— Вот доклад о международном или военном положении сделать — это, пожалуйста!.. У меня тут и карта неподалеку, — промолвил он, оживляясь.

* *

Настала весна, сошел снег, зазеленели леса, запели птицы. Зори еще стояли холодные, но в полдень уже было жарко, вода ручьями текла по дорогам. Болота превратились в широкие озера — бледные, оранжево-серые в короткой весенней ночи.

Бои на время совсем прекратились. Оленьи Горы оказались как бы на острове, окруженные со всех сторон водой: даже пищу роте Котельникова доставляли на лодках.

А потом началось лето. Дороги просохли, тучи белой жгучей пыли стояли над селом. Жаркий ветер гулял по полям, рябил реку, шумел в деревьях. Стоял июль, начиналась летняя истома природы, с ее плодоносной работой, с ее зелеными далями, мерцающими в полуденный час, с ее ленивыми всплесками рыб в реке, с ее хлебами и комарами.

В июле, как только дороги просохли, немецкое командование решило нанести удар, дабы срезать клин, вбитый зимой Перемитиным. Оно сконцентрировало крупные силы и начало операцию массированными налетами авиации, нанося одновременный удар в основание клина и в его острие.

В острие клина, в деревне Оленьи Горы, стояла рота Петра, которая в течение всего зимнего похода шла в голове колонны. На «котельниковцев» (так называл эту роту комдив Перемитин) и обрушился первый немецкий удар.

Это была классическая немецкая атака: вслед за авиацией двинулись танки, бронированные платформы с мотопехотой. Шесть раз отбивали «котельниковцы» немцев, а волны танков и мотопехоты не только не иссякали, но нарастали. Не раз звонил Петр комдиву с просьбой о подмоге, но Перемитин отказывал: весь участок, занимаемый дивизией, испытывал сильнейшее давление, и комдив сберегал резервы.

— Держитесь, — сказал он Петру, — к вечеру дам смену.

А где он, вечер? До вечера еще далеко! Солнце в самом зените, горячее, июльское солнце. Как лениво оно, как медленно ползет по голубому линялому небу!

Седьмая атака. Отбили. Восьмая атака. Прогиб в обороне… Скорее бы вечер! Но где там! Солнце застыло. Оно не движется. Плывут облака, рывками бьет теплый ветер, шумят деревья! И солнце неподвижно!

Девятой атакой немцы пробили брешь в обороне и ворвались в Оленьи Горы. Бой закипел в домах, в коровниках, в конюшнях, в клубе, в сельпо, в детских яслях, в сельской амбулатории, в сараях.

— Немцы пробились в село, — сообщил Петр Перемитину.

— Держитесь! — отвечал Перемитин. — Надеюсь на вас! Держитесь, держитесь!

И «котельниковцы» держались. Ох, как трудно было им, ох, как жарко! Огненный дождь снарядов, бомб, мин осыпал их. Солнце не двигалось, оно палило, искрилось, жгло, но не двигалось! Оно словно приросло к небу — вон там, возле этой проклятой тучки. А «котельниковцы» держались, держались!

Однако редели их силы, и все меньше и меньше становилось в роте бойцов.

Погиб штукатур Алексей Лузарек. Он засел в избе на околице и подстреливал из автомата каждого немца, который проникал на улицу. Избу окружили, вломились в дверь. Лузарек залез на чердак по лестнице, бил оттуда. Немцы сгоряча пошли на штурм лестницы, Лузарек бил их на выбор. Он работал только наверняка — как когда-то Варвара — в грудь врага, в голову, в сердце. Ни одной пули не пустил Лузарек на ветер. Не зря, значит, добывали свинец из советской земли советские рудокопы; не зря плавили, калили, строгали металл, отказывая себе в сне, работая без отдыха, в пропотевших рубахах, с воспаленными от труда глазами советские рабочие — парни, девушки, старики; не зря везли эти пули на фронт под бомбами советские железнодорожники; не зря, не на ветер потрудилась страна, чтобы сработать, отшлифовать, подвезти Лузареку эти пули. Не подкачал штукатур Лузарек! Каждую пулю доставил по адресу.

Немцы выкатились из избы и подожгли ее. Огонь охватил стены, лестницу, потолок. Задымился под на чердаке, дым разъедал глаза.

Был Лузарек из Иванова, работал по штукатурному делу, недавно женился и только вчера показывал товарищам полученную в письме карточку жены: молодое лицо со светлыми глазами, с туго уложенными на затылке волосами, белая кофточка, скромная брошка. Надпись: «Коля, помни, и я тебя помню!»

— Пожил! — сказал Лузарек. — Прощайте, кто меня знает!

Вынув гранату, бросил в слуховое окно. Взрыв. И, пробежав по горящей крыше, спрыгнул, дымясь, Лузарек на землю.

Не стало Лобакина — трамвайного кондуктора и Яши Смигло — бухгалтера.

Они засели в каменном здании магазина сельпо и стреляли оттуда из противотанкового ружья. Два танка подбили бойцы. А когда Петр подполз к ним, они били немцев из автоматов.

— Так, так! — сказал Петр. — Идет работа?

— Идет работа!

Петр пополз дальше, приполз в клуб, где сидели колхозник Свиридов, дворник Седых и другие, приполз под минами в амбулаторию, которую обороняли Серегин с Сафоновым и другими бойцами, прополз в клуб, в детские ясли, по избам. И всюду спрашивал:

— Бьем немцев?

— Бьем немцев!

И они били немцев. Они вышибали из них душу. Они поджигали их в танках, и с воплями выпрыгивали из люков, на радость русской земле, горящие черные фашистские танкисты.

Немцы обнаружили Лобакина и Смигло и стали обстреливать сельпо из танковых пушек. Дрожали стены, сыпалась штукатурка, падала с полок магазина нехитрая утварь — горшки, графины, коробки с пуговицами, лентами, дешевыми кружевами, пачки с карандашами. Один снаряд пробил стену и разорвался внутри магазина. Все смешалось в огненном вихре: осколки стекла, битый кирпич, детский велосипед, обломки зеркал, деготь, лопаты, топоры, сбруя, разобранные кипы ситца. Взрывная волна отбросила Лобакина и бухгалтера в разные стороны и погребла их под мусором. Насилу выбрались. Ружье, автоматы — все отказало. Оставались четыре гранаты.

— Близко конец! — сказал кондуктор.

— Теперь скоро! — ответил Яша.

Был Яша бухгалтером, любил свое дело и даже здесь, на фронте, все что-то вычислял, все что-то линовал, записывал, подводил итоги. Он добровольно вел всю ротную канцелярию, и почерк у него был бисерный, такой отчетливый, что каждая буква как бы светилась. Имел Яша мандолину,