Под Москвой - Евгений Иосифович Габрилович

Нет, по словам Парфентьева, выполнялся.

— Где и когда?

Парфентьев объяснил. По вечерам он собирал бойцов в блиндажи, в окопы, и завязывалось то, что бойцы называли «разговором по душам». Начинал этот разговор обычно политрук. Рассказывал о самых различных вещах. То заводил речь о какой-нибудь прочитанной им книге, то рассказывал сказку, да похитрей, позамысловатей, то начинал разговор об охотницком деле, о крестьянской работе.

А потом — слово за слово — и бойцы принимались рассказывать: кто о Сибири, кто о Волге, кто о семье, кто так, просто случай из жизни, спокойный и многозначительный, как каждый русский крестьянский рассказ, — кто о войне, кто о своем житье-бытье в мирное время.

Здесь-то, среди этих разговоров, политрук как бы невзначай и поднимал вопросы, указанные в плане.

— Вот именно «как бы невзначай», — желчно перебил Турухин. — У вас есть протоколы этих собраний?

— Нет, — озадаченно ответил Парфентьев.

— Так как же мы можем установить, что план действительно выполняется? И почему вы считаете, что обычное собрание хуже, чем эти разговоры?

Парфентьев объяснил: он полагает, что после долгого дня похода и сражений, когда каждый нерв бойца напряжен до крайности, собрание в обычном его виде слишком утомительно для бойца. В то же время разговор, подобный только что описанному, дает бойцу разрядку, создает видимость приближения к мирному обиходу, к семье, к привычным разговорам о привычных вещах.

— Вот именно «видимость», — еще желчней произнес Турухин. — В общем все это ерунда, танцкласс! — прикрикнул он. — Надо работать серьезно, как следует, по-военному. План не для того составляется, чтобы им пренебрегать! Это война, а не пикник.

Парфентьев стоял, понурив голову. Что-то в его позе тронуло Перемитина, а тон разговора Турухина настолько привычно рассердил его, что комдив, не оборачиваясь, спросил комиссара полка:

— Как дерутся люди в его роте?

— Отлично, — откликнулся комиссар, радуясь, что может поддержать Парфентьева, которому симпатизировал. — Лучшая рота в полку.

— Ну, следовательно, и делу конец! — отрезал Перемитин, уже прямо глядя в глаза Турухину. — Следовательно, и план выполняется! И лучше, чем у других!

И, озаренный внезапной идеей, он спросил, обращаясь к Парфентьеву:

— Вы можете подыскать трех-четырех отличных бойцов для ответственной разведки?

— Конечно! — сказал, оживляясь, Парфентьев, глядя на Перемитина повеселевшими, благодарными, глазами.

— Так подыщите. И через час доложите. Ступайте!

Комиссар полка и Парфентьев вышли из землянки. Стоял холодный облачный день. Ветер дул резкими, ледяными рывками. Глухо шумели сосны.

— Ну, баня! — произнес Парфентьев и глянул на комиссара полка робко и выжидательно, как провинившийся школьник. — Штатский я человек, все ошибаюсь! Непривычка! Ведь хочется сделать лучше!

— Всяко бывает! — утешительно откликнулся комиссар. — Так ты кого думаешь послать в разведку?

* *

Разведка, о которой шла речь, должна была точно установить возможность для дивизии пройти Доезжаловским лесом, а также наличие и силы немецкого гарнизона в Доезжалове. Парфентьев после некоторых колебаний выбрал для разведки трех бойцов: Кройкова, Зинялкина и Серегина. В последнюю минуту Перемитин решил послать в качестве командира разведки самого Парфентьева.

Ранним ясным морозным утром все четверо на лыжах отправились в путь. Лес оказался действительно малопроходимым, овражистым, с крутыми, иногда почти отвесными холмами. Но разведка нашла кое-какие обходы, и Парфентьев нанес их на карту. В общем, по его мнению, дивизия могла бы тут пройти. Таково же было мнение Кройкова, с которым политрук во всем советовался, так как уважал этого спокойного хмурого бойца.

Через три дня разведка приблизилась к Доезжалову — крохотной деревеньке на берегу крохотной замерзшей реки.

Установив, что в деревне находятся одни лишь обозы немцев, разведка тронулась в обратный путь. На закате она натолкнулась на немецкий патруль и вступила с ним в перестрелку. В перестрелке политрук Парфентьев был ранен навылет в мякоть правой ноги. Наступившая темнота прервала стычку.

Парфентьев не мог самостоятельно продолжать путь. Решили, что Кройков и Зинялкин останутся с политруком и на рассвете, привязав Парфентьева к лыжам, повезут его в медсанбат. Серегин же должен немедля итти в часть с донесением о результатах разведки и с картой обходов, намеченных Парфентьевым. Чтобы Серегин не сбился с пути, Парфентьев приказал ему итти лесом, но держаться дороги.

Приказано — сделано. Серегин отправился в путь.

Снега, снега! Они устилали землю бескрайной пеленой, ослепительно белой при свете солнца, дымной и голубой в ночном сиянии звезд. Лес в снегу: огромные бугры под соснами, свесившими свои тяжелые обледенелые лапы.

Серегин пересек лес и прошел вдоль дороги, внимательно вслушиваясь и всматриваясь в темноту. Дорога некоторое время вилась вдоль ровных полей, затем спустилась в овраг, на дне которого проходил санный путь — накатанная твердая дорога. Ветер, вздымая тучи снега, продувал овраг насквозь, словно длинный темный коридор.

Здесь-то и напали на Серегина два немецких солдата-разведчика. Они пропустили Серегина вперед и навалились на него со спины: им хотелось взять «языка».

Серегина сразу прижали к земле. Винтовка, выбитая из рук, исчезла в снегу. Оба немца сидели на Серегине, осыпая его ударами, стараясь разбить ему лицо. Его левую руку они скручивали за спину и шарили в темноте, ища правую.

Но Серегин не давался, обороняя правую руку — единственное свое оружие. Ему удалось наконец изо всей силы ударить локтем в переносицу одного немца, который, разгорячась, наклонился слишком низко. Немец обмяк и свалился.

Тогда, пользуясь секундным замешательством, Серегин сбросил с себя второго немца и встал. Немец вскинул автомат, но Серегин выбил оружие из его рук. Они сцепились в рукопашную, обхватив друг друга, задыхаясь от морозного ветра, от свистящих снежных вихрей.

Некоторое время они топтались на одном месте, потом в пылу борьбы сошли с дороги и провалились по плечи в снег. Звезды померкли в облаках, стало совсем черно. Снег залепил борющимся глаза, уши, носы, они беспомощно барахтались в этом снежном месиве. В конце концов они потеряли друг друга в темноте.

Когда Серегин выбрался на дорогу, то, ослепленный ветром и снегом, он первое время ничего не видел. Он увязал в снегу, падал, вставал, опять увязал. Он нашел одну лыжу, но второй никак не мог найти: ни зги не видать, поземка, черная ночь. Он шарил по дороге, слепо тычась в снегу: в пылу борьбы он потерял даже фонарик. Вдруг он увидел какую-то тень рядом с собой. Это был все тот же немец, с которым он боролся и которого потерял в снежном море и во тьме.

И снова они схватились в рукопашную.

Немец был силен и ловок. Он наносил стремительные и очень болезненные удары. Серегин, уже немолодой, начинал чувствовать одышку и слабость в ногах.

«Осилит! — пронеслось у него в