Под Москвой - Евгений Иосифович Габрилович

вид: его заполняли бойцы с винтовками, раненые и врачи из лазаретов, медсестры в маленьких валеночках, с туго заплетенными косичками, увязанными на затылках. Все медсестры, даже самые некрасивые, пользовались большим успехом: с ними заговаривали, окликала. Они ходами табунком, хором прыскали от смеха и хором отвечали на остроты. В середине сеанса, на самом смешном месте, когда зал покатывался от хохота, в дверь быстро вошел посыльный и крикнул:

— Писарь Гаврилов здесь?

— Здесь.

— Скорей! К начальству!

Затем приходили еще за сержантом Крутиковым, за врачом Ефременко и за кем-то еще и еще. А сеанс продолжался. Картина оказалась очень смешной, и только один Кройков не смеялся; глядя на экран, он думал о чем-то своем.

Ему очень хотелось говорить с Варей. Ему очень хотелось сказать ей что-то большое, значительное. Найти какие-то сложные, горячие и веские слова, в которых содержалось бы все: и то, как он считал нужным жить и работать, и все свои самые лучшие думы, которые он передумал за тридцать лет: и о своем уважении к знанию, к прилежанию, к работе; и о том, что первое — это долг, аккуратность, порядок; и о том, что бить немца можно, — только вот не всюду одинакова стойкость — распустились в мирное время: все балы да экскурсии. Он вспомнил почему-то одного командира, который все жаловался, что у него нехватает снарядов и потому он не может выбить немцев из села, а когда подбросили снаряды, стал жаловаться на отсутствие авиации. И про этого командира тоже почему-то хотел рассказать Варе Кройков.

Но, сколько он ни думал, сколько ни подыскивал нужных слов, они не находились, и он сидел и молчал долго, пока вдруг не сказал очень громко, на весь зрительный зал:

— Варя! Какая-то ты мне родная… Понятная… Будто я тебя всю жизнь знаю.

Вокруг засмеялись. Кройков смутился и, сердито вглядываясь в темноту, проговорил:

— И что тут смешного? Вы на кино смейтесь. А тут хохотать нечего. Тут человек говорит человеку.

Когда сеанс кончился и зрители вышли на улицу, было так темно, что хоть глаза выколи. Зенитки не унимались — то тут, то там над крышами вспыхивала золотая звезда.

А потом грохнуло один раз, другой, третий, земля поплыла под ногами, радио прокричало тревогу, и над рекой в зимнем облачном небе заиграло зарево.

— Бомбежка, — сказала Варя.

Да, это была бомбежка. Бомбы свистели и ухали. Какая-то женщина пробежала мимо, бормоча:

— Алеша-то дома? Дома?

Кто-то кричал на углу:

— Ой, Маньку пришибли! Маньку пришибли!

Справа на снег неизвестно откуда разом хлынул горячечный свет, и в стеклах окон заиграли безумные огоньки. Стали слышны близкие и далекие, пересекающиеся голоса:

— Горим! Горим! Горим!

Потом раздался непередаваемый рев, переходящий в свист, свирепый воздушный удар притиснул Варю и Кройкова к стене и свалил их на землю. Прогремел взрыв, столь огромный, что силу его уже не могло измерить несовершенное человеческое ухо и лишь слабо, в полубеспамятстве отметил человеческий мозг.

Некоторое время Кройков и Варя оглушенно ползли по снегу, инстинктивно стремясь уйти подальше от места взрыва. Первым очнулся Кройков. Он помог Варе податься на ноги.

— Ты не ранена?

— Нет. — Нижняя челюсть у нее дрожала.

— Пойдем!

Пошли. Варя шла впереди, ноги у нее подкашивались.

— Варя! — сказал Кройков. — Ничего, если я буду говорить? А ты слушай. Ладно?

— Ладно.

— Варя, я все думаю о тебе.

— Вот как?

— Да, все думаю и все думаю.

Больше он ничего не сказал, потому что опять не знал, как говорить.

Бомбежка продолжалась. Ухали бомбы, город горел; куры и петухи, хлопая крыльями, летали возле пожарищ; коровы отчаянно бились рогами о стены коровников. Сорвавшаяся с привязи лошадь промчалась галопом по улице и, налетев на забор, прянула вниз, к реке, по обрыву. Галки и вороны, разбуженные полуночным светом, кружились над колокольней, рыжей, как на закате. Снег, таявший на горящих крышах, струйками сбегал вниз, и ручьи, словно весной, бежали по тротуарам.

Кровь, кровь! Она была на снегу, в дымных и черных воронках, брызги крови на стенах, лужи крови на порогах, пятна крови на углах, тюфяках, которые погорельцы выбрасывали на улицу. Кричали раненые; черные от сажи, матери ногтями рыли горячую землю, ища детей; какой-то старик прополз по канаве на четвереньках, и кровь хлестала у него из живота, как вода из жбана.

— А, проклятые! — закричала Варя с такой неистовой яростью, что Кройков вздрогнул и с изумлением поглядел на нее. — Проклятые! — крикнула она и погрозила обоими кулаками небу, где жужжали фашистские самолеты. — Погодите, придет наш праздник! Сочтемся! Придет! Придет!

И она продолжала стоять так, эта плотная, широкоплечая девушка, с крепкими, обутыми в керзовые сапоги ногами, со стрижеными волосами, с пистолетом на поясе, — она стояла, как вкопанная, глядя в невидимое небо, откуда продолжали падать бомбы. Она стояла, стояла, и кулаки ее не разжимались, и белые губы шептали:

— Только дожить до этого дня! Только б дожить! Только б увидеть!

Да, только б дожить! Только б увидеть этот великий день, когда раздастся не голос — нет, не песнь — нет, — ликующий рев победы; когда рассыпятся в прах эти все ненавистные черные орды, топчущие чужие земли, когда навеки замрут их проклятые танки, украшенные львами и змеями, когда взвоют от ужаса люди с черепами на рукавах, когда замолчат их пушки, сдохнут их самолеты, удавятся их ораторы, раскроются их застенки, когда закружится в последнем, предсмертном вопле чудовищный карлик, затеявший эту войну. День расплаты!

Нет, это не будет ясный солнечный день — нет, нет! Не будут петь в этот день флейты и скрипки. Нет! Это будет серый, холодный день. Темные облака будут пролетать по небу. Удары ветра вздыбят дорожную пыль и склонят до самой земли придорожные вязы. По серым, трудным, взрытым снарядами дорогам придут победители. Они придут не в праздничных одеждах. Они выйдут из окопов, из укрытий, из блиндажей в запыленных сапогах, в пробитых пулями и зачиненных шинелях, в касках, с пыльными лицами, с тяжелыми, не знающими пощады руками. Они придут в рабочей одежде воины для последней работы: расплаты. Они принесут с собой на плечах для расплаты с фашистами виселицы, воздвигнутые немцами на их земле, веревки, которыми были удавлены их сестры и матери. Это будет не праздничный день, не воскресенье. Это будет суббота!

Прекрасный серый, холодный день! Сколько крови пролито ради тебя, сколько мужественных, великих сердец застыло навеки, чтобы ты мог наконец свершиться — благороднейший, справедливейший день из всех, которые прожило, прострадало человечество.

— Только б дожить! Только б увидеть! — шептала Варя.

— Сюда, сюда! — проговорил на бегу