Под Москвой - Евгений Иосифович Габрилович

— Идем! — решительно сказала Кройкову Варя.

И вот всю ночь откапывали вместе с другими Кройков и Варя людей, погребенных под обвалившимся домом, всю долгую зимнюю холодную ночь таскали они кирпичи, бревна, долбили мерзлую землю лопатами, кирками.

Вокруг копошились люди, на белом снегу бродили пепельно-черные погорельцы, рыдали дети, выли собаки, кричали — не мяукали, а кричали кошки.

Кройков и Варя работали в разных местах. Варя пробивала ход в подвал, она быстро освоилась с делом, и ее резкий голос отчетливо звучал в этой багровой, извилистой, мотавшейся из стороны в сторону, словно рехнувшейся, темноте.

Кройков работал в другом конце разрушенного здания, — он растаскивал тяжелые бревна. Только один раз, в середине ночи, они встретились, остановились на миг, взглянули друг на друга воспаленными от труда и жара глазами и опять разошлись.

Загорались новые и новые здания. Горел город. Горели улицы, по которым человек проходил на работу, сады, где он отдыхал и влюблялся, книги, которые он читал, стенные часы, которые отсчитывали ему время. Горело жилье человека, которое защищало его от ветра, дождя и мороза, комнаты, где человек жил, няньчил детей, боролся с невзгодами, мечтал, надеялся, ожидал счастья.

Огонь, посеянный рукою фашистского зверя, пожирал все. Горели заборы, вишневые сады, бани, магазины, вспыхнула деревянная колокольня. Люди метались среди этого вихря огня, прижимая к груди детей, волоча узлы. В канавах валялись трупы. Мертвец, поднятый вверх взрывной волной, качался на огненном дереве, зацепившись штаниной за сук.

Да будет день мести! День правды! День человека!

Утром, когда были извлечены погребенные под развалинами люди и пожары догорали, Кройков и Варя молча шли по черной оттаявшей земле. Лица у них были черные, одежда обуглилась и разорвалась. Светлело. Настал час расставания.

— Ну, прощайте, — сказал Кройков. — Пора. Еду.

— Уже?

— Да.

Они помолчали.

— Кройков, — сказала Варвара, — ты очень хороший. Знай, я редко кому это говорю. Знай, я очень сердитая.

— Я знаю.

— И знай, что мне очень хочется тебя повидать. Очень. Где мы увидимся?

Помолчали.

— Да разве теперь увидишься? — промолвил Кройков. — Разве на войне можно сказать, где увидишься?

— Знай, ты очень мне дорог, Кройков. Береги себя! Зря в пекло не лезь.

— Ладно. Да разве убережешься? Ну, прощайте.

— Прощай.

Кройков отошел, обернулся, окликнул Варвару, подошел и сказал:

— Я все думаю о тебе… Я тебе буду писать. Я тебе буду писать, а ты помни.

Это было его объяснение в любви, и это была их последняя встреча.

Глава 9

В начале февраля нашим командованием был разработан план отсечения крупной немецкой группировки от ее основных баз. Для выполнения этой задачи надо было произвести движение по снежной целине, укрываясь в лесах, чтобы незаметно пройти далеко в тыл фашистам.

Маневр был поручен дивизии Перемитина. В полночь на 5 февраля, в безлунную вьюгу, дивизия в полном составе тронулась в путь, имея при себе недельный запас продовольствия. За пехотой следовала артиллерия, работники санитарной, штабной, интендантской служб.

Впереди, пробивая дорогу ногами и грудью своих лошадей, двигались трое конников. За ними, проваливаясь в снег по животы, саперы, вырубавшие кустарник и прокладывавшие таким способом узенькую тропинку в лесной чаще. За саперами гуськом, след в след, шли пехотинцы. Они несли на себе продовольствие, патроны, ручные и станковые пулеметы и даже минометы в разобранном виде. Передовые едва двигались, утопая в снегу. Их сменяли через каждые полчаса — столь изнуряющим был этот переход через сплошное снежное море.

По мере продвижения колонны зыбкая узенькая тропинка постепенно утаптывалась сотнями ног, и позади пехоты могли уже следовать на санях пушки.

Шли не более трехсот метров в час. Вьюга преследовала колонну. Ветер порой становился таким сильным, что захватывало дыхание и бойцы вынуждены были останавливаться. Потом снова шли вперед; снежный вихрь бил в лицо, шапки, шинели, рукавицы обледеневали. Останавливались только глубокой ночью на два-три часа, чтобы немного отдохнуть, но не разжигали костров — это могло выдать расположение лагеря. Дремали, сидя, прислонившись друг к другу, не выпуская из рук винтовок, засыпаемые снегом, и снова шли. Так продолжалось шесть дней и шесть ночей…

Только через шесть суток, когда колонна уже проникла глубоко в немецкий тыл, ее присутствие было обнаружено. Начались яростные контр-атаки врага. Но дивизия продолжала продвигаться вперед. Люди шли по белым морозным полям, под пулями, минами и снарядами, днем и ночью, утром и вечером, вперед, все вперед, под свист ветра, среди снежных крутящихся вихрей. Они брали штурмом холмы, покрытые ледяной коркой, выбивали врага из пылающих деревень, наступали без передышки, вытаскивая на лямках из сугробов завязшие орудия, проваливаясь в снег по грудь, ночуя под открытым небом, бросаясь в атаку на врага везде, где он пытался зацепиться.

В голове колонны шла рота Петра. Шел Алексей Лузарек, стрелок, по профессии штукатур, высокий задумчивый парень, аккуратный, хозяйственный, оставивший жену и ребенка в деревне где-то возле Архангельска; шел Сережа Лобакин — трамвайный кондуктор, маленький круглый москвич, родившийся в этом огромном городе, знавший наизусть его просторные улицы и крохотные коленчатые зеленые переулки; шел Сафонов — по профессии пекарь, тот самый, что влюбился в Тамбове в продавщицу парфюмерного магазина и сказал Перчаткину во время атаки: «Ты сначала выживи, а потом часы чини»; шел Яков Смигло — бухгалтер, умевший как никто чинить карандаши, учивший считать на счетах старшину Дмитриева, игравший на мандолине и получавший с родины больше писем, чем кто-либо другой в роте; шли Антон Петрович Свиридов — колхозник, Алексей Спиридонович Седых — дворник, Александр Борисович Прозоров — меховщик, Харитон Евсеевич Милкин — колхозный бригадир.

Все они шли по безбрежному снеговому морю, то тихому и солнечному, то бурному, туманному, обдававшему людей вихрем колючих, леденящих тело и сердце брызг. Еды оставалось все меньше и меньше. Уже выдавали на день сто граммов сухарей. Потом перешли на семьдесят пять. Но они шли и сражались — люди различных возрастов, различных профессий, различных мыслей, наклонностей, чувств, привязанностей, различной силы, сноровки, храбрости, объединенные одной целью, одним стремлением — итти и итти вперед.

В числе других бойцов шел Серегин, тот самый красноармеец, который расспрашивал колхозниц о том, как было при немцах. Это был огромный, бородатый, широкоплечий мужчина. Волжанин, колхозный конюх. Тихий, необидчивый, добрый человек, огромной физической силы. Подобно Кройкову, который всю жизнь строгал, пилил, строил, мастерил, Серегин всю жизнь пахал, сеял, косил, молотил, жадный до работы, жадный до земли. Он любил согласный, ловкий труд, веселую упорную артельную работу — любил чисто русской любовью к согласию, к пропотевшей в труде