Собрание сочинений. Том 3. Политический сыск и русское общество в XVIII веке - Евгений Викторович Анисимов

При решении судьбы Герасима Зотова — книгопродавца сочинения Радищева Екатерина II 17 июля 1790 года послала нижеследующий указ С. И. Шешковскому: «О купце Зотове государыня находит нужным справиться образом повального сыска, какого он поведения и нет ли за ним еще каких худых дел, а тогда и можно будет его выслать из столицы в какой-нибудь город, где меньше худых книг читают»[851]. Вообще, Екатерина II считала повальный обыск наиболее надежным средством выяснения истины, который, по ее мнению, мог бы заменить пытку и вообще всякое насилие при следствии[852].

В истории с уличением Салова в лжеглухоте интересен сам факт запроса справки из полка. С петровского времени политический сыск делал такие запросы в самые разные государственные учреждения как для уточнения обстоятельства дела, так и для проверки показаний подследственных, оценки их политической благонадежности и т. д.[853] По-современному говоря, от начальства по месту службы подследственного требовали полноценную письменную характеристику. В запросе о военных интересовались, прежде всего, наложенными на них штрафами и проступками по службе. Так, в материалах Тайной канцелярии за 1762 год о гренадерах Владимирского пехотного полка, замешанных в «говорении непристойных словах», сохранилась характеристика: «Об них… Боровкове и Самсонове, в присланном из Выборга от полковника Барбот де Марни известия показано, что они в штрафах ни в каких ни за что не бывали и находились состояния добраго»[854].

В вопросах сложных, связанных с верой и литературной деятельностью, сыск обращался за экспертизой к специалистам. Обычно для экспертизы почерка привлекали старых канцеляристов, которые умели сравнивать почерка. Благодаря высокому уровню почерковедов были изобличены многие авторы анонимок. И. И. Шувалов в 1775 году, когда велось дело княжны Таракановой, возможно, даже и не знал, что подчерк автора найденной в бумагах самозванки безымянной записки сравнивался с его подчерком — ведь его заподозрили в связях со скандально известной «дочерью» Елизаветы Петровны. На экспертизу в Коллегию иностранных дел отдавали и письма, написанные самозванкой, как она утверждала, «по-персидски»[855].

Одним из постоянных консультантов Тайной канцелярии по вопросам литературы и веры был архиепископ Феофан Прокопович. В 1732 году он сделал заключения по делу монаха грека Серафима, а именно по материалам допросов монаха в Тайной канцелярии составил целый трактат, в котором так резюмировал наблюдения над личностью Серафима: «Серафим — человек подозрительный к шпионству и к немалому плутовству». Этого было достаточно, чтобы в приговоре Серафиму это заключение стало главным обвинением и он был сослан на вечное житье в Охотск[856]. Сотрудничество Феофана с политическим сыском продолжалось всю его жизнь. В этом с ним мог соперничать только Феодосий Яновский[857]. Впрочем, без услуг интеллектуалов политический сыск никогда не обходился.

В ходе розыска исследовались улики, которыми считались книги, тетради, письма, волшебные (заговорные) письма, магические записки, таинственные знаки и символы на бумаге и предметах, кости различных животных (чаще всего лягушек, мышей, птиц), волосы, травы, корни, скрепленные смолой или воском. В 1735 году в Тайную канцелярию доставили Андрея Урядова, у которого обнаружили «небольшой корень, облеплен воском, да от кореня маленькой обломок, да два маленькия куска травы, из которых один облеплен воском». Урядов долго «запирался» и лишь в застенке показал, что коренья и травы, как средство от лихорадки, дал ему знакомый тверской ямщик и «от того-де была ему, Урядову, польза». Для экспертизы Тайная канцелярия обратилась к специалистам-аптекарям, задав им, по поводу корешка и травы два вопроса: «Что это такое? И может ли оно принести вред человеку?» Ответ аптекарей внесли в дело: «По свидетельству аптекарем показано, что оных трав и кореньев что не целыми плантами, познать невозможно, а чтоб вред оными учинить, того-де чаять не можно»[858]. Здесь мы видим, что сыск искал не магическую подоплеку кореньев, а попросту отраву. По подобным делам можно заключить, что следователи политического сыска XVIII века, не отрицая магического воздействия на людей, были, по словам М. И. Семевского, «отчаянными скептиками, ни во что сверхъестественное не верили»[859].

Чиновники сыскного ведомства, вероятно, как и все люди XVIII века, верили в Бога, но следы их работы говорят, что они были полностью лишены характерной для многих православных христиан того времени набожности, трепетной веры в сверхъестественное, чудесное. Когда сыскные чиновники сталкивались с различными пророками, блаженными и святыми, то обычно проявляли скепсис и даже цинизм. Цинизм вообще характерен для политического сыска всех времен. Всякого попавшего в Тайную канцелярию носителя чудесного там встречали неласково и поступали с ним как с ложным изветчиком. Законодательной основой для таких действий сыска служила знаменитая резолюция Петра I на запрос Синода о том, как поступать с людьми, объявившими чудо. «Когда, — вопрошал Синод, — кто велит для своего интересу или суетной ради славы огласить священникам какое чудо или пророчество притворно и хитро чрез кликуш или чрез другое что или подобное тому прикажет творить суеверие?» Петр отвечал: «Наказанье и вечную ссылку на галеры с вырезанием ноздрей»[860].

После допроса объявителя чуда обычно отправляли в пыточную камеру, и там человек признавался, что «явилось бутто ему был некоторый глас и чюда вымысля, солгал на Бога». Это цитата из дела Козьмы Любимова 1721 года. В 1725 году «прорицатель» Василий Тимофеев «с розысков винился, что оное все затеял собою ложно», как и в 1756 году Василий Щербаков, который, оказывается, «вымышленно солгал на Святого духа, якобы Святой дух ему приказал» рассказать нечто самой государыне Елизавете[861]. Дела о чудесах расследовались как обычные политические дела по принятым шаблонам, а снятые в «роспросах», на очных ставках и с пытки показания тщательно сопоставляли и анализировали. В 1732 году в Тайной канцелярии расследовали дело отставного рейтара Василия Несмеянова, объявившего о явлении ему Николая Чудотворца. А. И. Ушаков, обратив внимание на противоречия в описании обстоятельств явления, сделал следующее заключение: «против показания ево, Несмеянова, о чюдесах якобы бывших ему от чюдотворца Николая, статца тому никак невозможно». О другом своем «клиенте», слепом монахе Михее, прорицавшем в 1745 году грядущее взятие Россией Константинополя, Ушаков написал невольно в рифму: «Будто бы было ему некоторое во сне видение и показывал, но тому его показанию верить и за истину принять не можно, понеже, как видеть можно, что о том он показывает ложно, вымышленно, знатно в таком рассуждении, что тому его показанию имеет быть поверено и чрез то мог бы он получить себе какое награждение. Того ради ко изысканию в нем сущей правды, сняв с него монашеский чин, привесть его в застенок и, подняв на дыбу, распросить накрепко с какого подлинно умыслу и для чего о вышесказанном ложно он показывает и собою ль то вымыслил или кто о том ложно показывать его научил?»[862]

Но так было не везде. В провинции свято верили в нечистую силу и ее могущество. В 1737 году в Томской воеводской канцелярии воевода Угрюмов лично «допрашивал» сидевшее в утробе 12-летней калмычки Ирины «дьявольское навождение». На уловку этой легкомысленной девицы-чревовещательницы попалось еще несколько солидных людей. Дело получило огласку и вызвало тревогу в столице. Специальная комиссия быстро распутала историю с чревовещанием: Ирину подвесили на дыбу, били розгами, и она призналась, что после какой-то болезни появилось «в утробе у нее… ворчанье, подобно как грыжная болезнь». Когда воевода «спрашивал дьявола… в то время отвечала она своим языком, тайно скрывая себя». Все участники этого дела получили по серьгам и были «в назидание от легковерия» наказаны. Сама же Ирина за «ложный вымысел дьявола» была бита кнутом и с вырезанием ноздрей сослана в Охотск[863]. Словом, в сыске с этим делом разобрались как заправские атеисты.

Любопытно, что те дела,