Собрание сочинений. Том 3. Политический сыск и русское общество в XVIII веке - Евгений Викторович Анисимов

сказано: за богохульство «надлежало было тебя сжечь, но оной казни е. и. в. тебе чинить не указал для того, что ты временно не в твердом уме бываешь и многажды показывал за собою е. и. в. „слово и дело“, а как придешь в память, то тех слов ничего не показывал, объявляя, что все говорил вне памяти. А вместо жжения тебя живого, государь всемилостивейше повелеть соизволил учинить тебе, Орешникову, смертную казнь — отсечь голову»[882].

В 1736 году о сумасшедшем Петре Кисельникове, выразившем в своем письме желание лицезреть государыню и целовать ей ручку, постановили: «Оного Кисельникова ис подлинной правды с какова подлинно умысла и намерения в поданном… письме он написал речи, також и протчее объявлено в том письме он написал и в написании того письма с кем согласие он имел или от кого какое научение ему было, приведчи в застенок, роспросить с пристрастием». А уже после этого было записано, что он свистел и скакал по пыточной камере. Несмотря на очевидное сумасшествие Кисельникова, «за продерзости ево… и чтоб впредь более от него других продерзостей не происходило» велено было сослать его с женой и детьми в Оренбург[883].

Даже в екатерининские времена, когда медицинская наука сделала заметные успехи в постижении тайн человека и государыня не побоялась привить себе и сыну оспу, «политический бред» сумасшедшего оценивался по-прежнему как государственное преступление. Когда в 1775 году сошедший с ума надворный советник Григорий Рогов вошел с улицы в здание Синода, сел за стол и начал писать манифест от имени «императора Павла Петровича», то его отправили не в монастырь «под начало» монахов, а в Петропавловскую крепость. Его делом занялась сама Екатерина II, которая не хотела уступать престола великому князю Павлу Петровичу, а каждое напоминание ей об этом вызывало державное раздражение. Рогова, хотя и признали «в уме помешанным», тем не менее отправили в Шлиссельбургскую крепость, где и содержали как государственного преступника, а психически здоровую жену и невинных детей Рогова Екатерина II на всякий случай сослала в Сибирь[884].

Отставного бригадира барона Федора Аша, который «впал по безумству в преступление» и объявил, что он — подданный «законного государя» И. И. Шувалова — сына Петра Великого, тщательно, как вполне здорового человека, допрашивали, «для чего он столь дерзостныя и вымышленные слова в письме, в допросе и в своем дополнении писать и вредные намерения иметь отважился?». Тогда же его вопрошали и о сообщниках — без этого сыск не в сыск: «Не имел ли он в сем его развращенном и вредном намерении подобных себе сотоварищей и кого же он именно чаял сыскать людей недовольных, служивших в последнюю войну и через что он о неудовольствии их узнать мог?» В 1777 году его приговорили к заточению в Динамюнде. Через девятнадцать лет (уже при Павле I) Аша привезли в Петербург, но, выяснив, что он «в уме не исправился», приговорили к пожизненному заточению в суздальский Спасо-Ефимьевский монастырь[885].

Итак, уже к началу XVIII века в политическом сыске существовала довольно разработанная «технология» допросов — так называемый «роспрос», который предполагал допросы изветчика, ответчика и свидетелей, а также очные ставки их. Несмотря на сохранение в следственном розыскном процессе некоторых рудиментов состязательного судебного процесса, позволявших подследственным в отдельных случаях доказать свою невиновность, «роспрос» все-таки имел отчетливо обличительно-обвинительный уклон и не предполагал объективного выяснения истины. «Роспрос» был жестко подчинен, как правило, обвинительно-репрессивным целям, которые верховная власть ставила перед политическим сыском. С помощью довольно четкой схемы ведения допросов и очных ставок, целенаправленной фальсификации показаний, а также с широким использованием разнообразных приемов и методов расследования (включая «увещевания», шантаж, запугивание и др.) следователи уже на стадии «роспроса» стремились добиться от изветчика точного, «доведенного» с помощью свидетелей извета. От ответчика требовалось быстрое признание вины, раскаяния, подробный рассказ о целях, средствах задуманного им или совершенного государственного преступления, а также выдачи сообщников. Даже если на стадии «роспроса» этого удавалось достичь, подследственный не был уверен, что его вскоре не начнут пытать.

Глава 7

Розыск в застенке

После «роспроса» дело обычно переходило на следующую стадию сыскного процесса — к розыску, пытке. Решение об этом принималось руководителем сыскного ведомства, а иногда и государем на основе знакомства с результатами роспроса. Обычно розыск начинался с так называемого «роспроса у пытки (у дыбы)», то есть допроса в камере пыток, но пока без их применения. Допрос в камере пыток относится к «роспросу с пристрастием». Допрашивали «у пытки» следующим образом. Человека подводили к дыбе. Дыба представляла собой примитивное подъемное устройство. В потолок или в балку вбивали крюк, через него (иногда с помощью блока) перебрасывался ремень или веревка. Один конец ее был закреплен на войлочном хомуте, называемом иногда «петля». В нее вкладывали руки пытаемого. Другой конец веревки держали в руках ассистенты палача. «Роспрос у пытки» был, несомненно, сильным средством морального давления на подследственного, особенно для того, кто впервые попал в застенок. Человек стоял под дыбой, видел заплечного мастера и его помощников, мог наблюдать, как они готовились к пытке: осматривали кнуты и другие страшные инструменты, разжигали жаровню. Эту стадию римские юристы называли territio realis, то есть демонстрация подследственному орудий пыток, которые предполагалось применить к нему.

Известно, что некоторым узникам показывали, как пытают других. Делалось это, чтобы человек понял, какие муки ему предстоят. В 1724 году ювелир Рокентин инсценировал ограбление своего дома, но допустил в этом оплошность и оказался в Тайной канцелярии. Там его увещевал раскаяться сам император и, чтобы подбодрить ювелира к признанию, «приказал прежде при нем бить кнутом другого преступника»[886]. В проекте указа Екатерины II об упорствовавшей Салтычихе сказано: «Показать ей розыск к тому приговоренного преступника»[887]. В 1755 году вдова Конона Зотова Марья, обвиненная в подлоге, наблюдала пытку другой женщины, и, не выдержав этого зрелища, во всем раскаялась[888].

Допрос у дыбы не ограничивался только угрозами применить пытку и демонстрацией пыточного действа на телах других людей. Из документов сыска известно, что следователи прибегали к имитации пытки. Для этого приведенного в застенок подследственного раздевали и готовили к подъему на дыбу. Вот как допрашивали в 1728 году родственницу А. Д. Меншикова Аксинью Колычеву, обвиненную в составлении подметного письма. Ее спрашивали «прежде с увещеванием, потом с пристрастием, чтобы явила всю истину о подметном письме, понеже из всех ее поступков является подозрительна и потом ставлена в ремень и кладены руки в хомут»[889].

Непривычная к подобным угрозам придворная дама Петрова расплакалась и извет Вестенгарт признала. Благодаря этому признанию, да еще и снисходительности императрицы, Петрова получила лишь порцию плетей и была пострижена в сибирский «дальний девичий монастырь». Однако такие случаи единичны, спасительная для ответчика резолюция после «роспроса» у пытки: «И после того роспросу не пытан»[890] или «Розыску быть не подлежит, понеже в тех словах никаких великих дел не касаетца»[891] — встречается в резолюциях сыскного ведомства крайне редко. В «Кратком изображении процессов» 1715 года ясно сказано, что «роспрос» у пытки не заменяет саму пытку, а лишь предшествует ей. Если колодника решили пытать, от пытки его не спасало даже чистосердечное признание или то признание, которое требовалось следствию, — ведь пытка служила высшим мерилом искренности человека. С одного, а чаще — с трех раз ему предстояло подтвердить, как писалось в документах, «из подлинной правды». Эта норма была установлена еще в Уставной книге Разбойного приказа, сильно повлиявшей на сыскной процесс при расследовании политических преступлений[892]. Так как допрос у пытки очень часто вел к пытке, то в протоколах встречается обобщенная формулировка: «По приводе в застенок в роспросе и с очных ставок… ис подлинной правды поднят был на дыбу и пытан