Чешские повести и рассказы - Карел Новый

семиклассник Рышанек своему соседу Моучке, стараясь шуткой заглушить охватившую его в эту минуту внутреннюю тревогу. Но Моучка, бледный, взволнованный внезапным предчувствием, оставил без всякого внимания шутку товарища.

Он бесцельно обмакнул перо в чернильницу и так же бесцельно положил ручку на верхний край тетради. Ручка покатилась по чистой странице, оставляя за собой чернильный след.

— Гавелка… Моучка… Рышанек… идите за мной! — прозвучал приглушенный волнением голос директора.

Высший Принцип, собравшийся диктовать и застывший в нелепой позе с поднятым пальцем, энергично запротестовал:

— Господин директор, мы как раз приступаем к латинскому переводу… а посему, согласно высшему принципу, отсутствие именно этих учеников…

Три семиклассника в растерянности поднялись, шурша листами тетрадей. Они оглянулись на товарищей, словно пытаясь прочесть на их лицах свою судьбу, и у всех троих одновременно в памяти встали вчерашние споры на речном пляже.

Рышанек, самый неугомонный остряк в классе, бросил тихо:

— Так, значит, какая-то новая каверза!

Директору стало невыносимо дальнейшее пребывание в классе. Он быстро вышел в коридор. Но Высший Принцип не мог стерпеть, что три лучших ученика, чьих латинских работ он ждал с каким-то детским нетерпеливым любопытством, не будут присутствовать на уроке, и побежал за директором, отчаянно жестикулируя.

В эту минуту семиклассники Гавелка, Моучка и Рышанек поняли, что́ их ждет. В полуоткрытую дверь они увидели, что в коридоре у большого светлого окна стоят три человека в кожаных серо-зеленых куртках. Моучка оглянулся на класс, пытливо окинул его взглядом, словно не выучил урока и теперь просил товарищей подсказать ему ответ. На лбу у него выступили капельки пота. Франта Гавелка еще раз подбежал к своему месту на первой скамейке, испуганно, почти машинально закрыл крышкой чернильницу и присоединился к Рышанеку, который выходил из класса не оглядываясь, не прощаясь.

Когда дверь за ними захлопнулась, ученики содрогнулись от ужаса. Это был июнь 1942 года[59].

Высший Принцип вернулся в класс через пять минут. Ноги у него подкашивались, он едва доплелся до кафедры, опустился на стул, стиснул огромный выпуклый лоб костлявыми пальцами и каким-то не своим, по-детски жалобным голосом тихо простонал:

— Неслыханно… Неслыханно!

Потом собрался с силами, поднял глаза на свой класс и, леденея от страшного предчувствия, заикаясь, хрипло выговорил:

— Ваши… ваши… одноклассники… арестованы… Какая нелепость! Какое дикое недоразумение… Мои… ученики…

В семь часов вечера радио на улицах сообщило имена тех, кто в этот день был расстрелян за то, что одобрил покушение на Гейдриха: Франтишек Гавелка, Карел Моучка, Властимил Рышанек.

* * *

Молча, не в силах выговорить ни слова, собирались учителя с раннего утра в учительской. Лучи июньского солнца падали на стол, пылинки золотились в потоках света. Двадцать человек, ошеломленные ужасом, бродили в ярком свете, словно в непроглядной тьме. Приход каждого следующего увеличивал чувство бессилия. Учитель чешского языка Кальтнер, черноволосый малый мрачной наружности, писавший патриотические вирши к праздникам двадцать восьмого октября[60], прохаживался между окнами, заслоняя солнечный свет. Неожиданно он остановился спиной к окну — его почти не было видно в ярких лучах утреннего солнца, падавших в комнату и нестерпимым блеском слепивших всем глаза, — стиснул руками спинку стула, словно в поисках опоры для созревшей за его низким лбом мысли, и истерически закричал:

— Вот вам ваша масариковщина![61] Нас всех перестреляют! Как в Таборе!

Директор школы слабо застонал, превозмогая сердечный приступ. Остальные молчали. У них перехватило дыхание, словно все уже были обречены. Только учитель истории, толстогубый тихоня, нашел в себе решимость для выступления. Он вынул из портфеля вчетверо сложенный листок бумаги, положил его на стол и вкрадчивым голосом, заученную слащавость которого не мог изгнать даже страх, предложил:

— Господа коллеги, я считаю необходимым немедленно послать изъявление нашей искренней преданности господину государственному секретарю и господину министру Моравцу[62]. Я позволил себе набросать проект…

В жуткой тишине он прочитал двадцать строк, исполненных подлости и раболепия. Потом отвинтил вечное перо и услужливо подсунул бумагу для подписи старейшему члену учительского коллектива. Учитель закона божьего, семидесятилетний старец, всю свою жизнь прослуживший богу, взял трясущимися руками бумагу и прочел вслух текст с начала до конца, скандируя каждый слог. Окончив, он положил бумагу на стол.

— Я старый человек. На склоне лет мне не пристало лгать…

И было решено не собирать подписей под документом, а обратиться к ученикам седьмого класса, чтоб они осудили безнравственный поступок своих товарищей, и запротоколировать это заявление в классном журнале.

— Но, боже мой, кто же должен это сделать?

Учитель чешского языка и учитель истории в один голос сказали:

— Конечно, классный наставник!

Все облегченно вздохнули, когда это бремя спало с их плеч. Высший Принцип молча, сосредоточенно рассматривал суставы своих стиснутых пальцев. Он был классным наставником седьмого класса.

* * *

Казалось, за дверью с цифрой «VII» было пусто.

Где неумолчное жужжание пчелиного роя, еще вчера гудевшего здесь, как в улье? Высший Принцип открывает двери своего класса. Но юноши, встающие из-за школьных парт навстречу ему, уже совсем не те, что были вчера. Он с трудом различает их только по силуэтам, по обычным местам за партами, прочно утвердившимся в его памяти. Каждый из них за эту ночь мысленно переплыл Ахерон, провожая тех троих, чьи места опустели.

Когда он сел за кафедру, они заняли свои места, как автоматы. Это был уже не класс. Не коллектив. Каждый был сам по себе, замкнулся в скорлупе страха или ненависти.

— Друзья мои, — начал Высший Принцип, но голос его прервался на первых же словах.

Он задохнулся. Встал, чтобы перевести дыхание. Обезображенный оспой, жалкий старый холостяк в помятом костюме с пузырящимися на коленях брюками стоял на ступеньках кафедры.

— Друзья мои, — выдавил он из себя, чувствуя, что воротничок душит его. — Коллектив учителей поручил мне… гм… разъяснить вчерашнее… печальное происшествие… в должном освещении с точки зрения… высшего нравственного принципа…

В это мгновение на него устремилось двадцать пар глаз… Казалось, эта привычная, избитая фраза приобрела новый, страшный смысл, новое звучание. Казалось, она стала преградой между ним и классом. Или же… Он с величайшим усилием перевел дух. А потом вдруг с торопливостью утопающего, который боится, что захлебнется и не успеет договорить, крикнул своим ученикам:

— С точки зрения высшего нравственного принципа… я могу вам сказать только одно: убийство тирана — не преступление!

И сразу же, одной этой фразой, он избавился от напряженности и смятения. В голове у него прояснилось. С небывалой четкостью и ясностью видел он каждого из этих двадцати юношей, которыми руководил с пятого класса и которые