Чешские повести и рассказы - Карел Новый

Почему мог мальчик целыми днями пропускать школу и все же наслаждаться переслащенными мамиными пирогами? Изменилось значение времени? Наверное, тогда дни были резиновые, они тянулись, как жевательная резинка, их можно было мять зубами, выдувать пузыри — пузыри лопались, а резинки не убывало, можно было скатать ее в шарик — резинка служила до бесконечности.

Почему же теперь время стало иным, торопливым? Бобек еще вовсе не стар, все еще возможно, заранее нельзя исключить любое чудо…

Он заставил себя пойти в трактир. Только не направо, не в «La chaumière», где ему пришлось бы встретиться со строительным рабочим. Этот улыбчивый крепыш слишком напоминает ему счастливого атлета на Всемирных играх физически ущербных. Тот тоже скалит зубы на своей марке, хоть ноги безнадежно прикованы к креслу — и только руки, руки полны сил…

Бобек пошел налево, в бар. Там не прополаскивают пивом горло, в котором першит от кирпичной пыли, туда вообще ходят не ради того, чтоб много пить. Заходят просто постоять немного у стойки, подняв ногу на подножку табурета, над маленькой рюмкой чего-нибудь крепкого. Цель тут не столько выпивка, сколько полутьма, чисто мужская компания, табачный дым, неумолчные беспечные тары-бары.

«BAR “REGIS”». Первое, что подметил Бобек из разговоров посетителей у стойки: все тут выговаривают название бара не «режи́», а «ре́хис». Испанцы! Некоторые — в баскских беретах, береты намного уже, чем французские, блином. Один был в шляпе с донышком, вдавленным в форме низенькой кастрюльки.

Эмигранты.

Едва Бобек понял это, как у него пропал даже тот жалкий намек на жажду, с каким он сюда вошел.

Не то чтобы эмигранты выглядели подавленными. Они оживленно переговаривались — видно, здесь они собираются издавна, привыкли, им приятно встречаться друг с другом, а тот человек в шляпе был особенно шумлив — он отмечал, по его выражению, «su santo», наверное, это значило «именины», — и все остальные по очереди обнимались с ним, хлопали его по спине.

С каких же это пор живут они в Париже? Франко у власти более тридцати лет. Более тридцати…

Бобек не стал дожидаться, пока бармен с засученными рукавами улучит минутку, чтоб осведомиться о его желании. Он попятился, незаметно вышел. Вид людей, примирившихся с жизнью на чужбине, опечалил его несказанно. Его не привлекала больше целительная горечь ферне, которой он надеялся забить привкус, оставленный у него на нёбе «Святым Рафаилом». Он открыл дверь и вышел на воздух, которым можно было дышать.

На минуту он почувствовал себя как бы среди дикой природы, на дне темного ущелья. Поднял глаза.

Там, вдали, над улицей, свет закатного солнца еще падал на каменную фата-моргану, окрашивая Сакре-Кёр в непривычно алый оттенок. На месте молочной голубизны восточных башен и куполов — этой громады вымян и сосков, повисших снизу вверх, к небу, — тлело теперь нечто фаллическое, вздымаясь ввысь неким заклинанием против страха.

Бобек стоял и смотрел. Вспомнилось вдруг то, что он вычитал как-то в потрепанном журнале, в приемной какого-то врача. Там было написано, что буддийские монахи стремятся достичь  с а т о р и — мгновенного, пронзающего до мозга костей озарения истиной.

Было ли  э т о  его сатори?

Бобек усмехнулся. У него не было абсолютно никаких предпосылок, чтобы пережить то, что переживает буддийский монах. Он никогда добровольно не постился, не в состоянии был прочитать до конца ни одной молитвы, в жизни не умел хотя бы в течение пяти минут сосредоточенно думать о чем бы то ни было. Он был убежден, что нет человека, более обремененного никчемностью, дурацкими проступками и вообще глупостью, чем он, Бобек.

Он махнул рукой. Тем более что и это бенгальское озарение там, наверху, начало меркнуть, быстро уступая место цвету обожженных кирпичей, а потом, постепенно, — пепла, темнеющего все более и более.

Если недавнее пламя что-то возвещало — какой же осчастливило оно его радостью? Повелевало ли оно купить свечку, отправиться в эту церковь на холме, преклонить колени под ее башенками (теперь уже снова похожими на соски, висящие снизу вверх) да попытаться сымпровизировать смиренную молитву? «Ангел мой хранитель…»

Ерунда. Путь к «existence» лежит не здесь.

Он вернулся в гостиницу — почать новую бутылку «Святого Рафаила». Не выпитый в баре «Рехис» ферне все-таки пробудил какое-то воспоминание о жажде.

* * *

Желанного разрешения на работу нет как нет.

Вчера ночью Бобек с отвращением сбросил со стола пустую бутылку, а сегодня здесь торчит третья, целая, и снова полная…

Портье, этот излучающий любезность господь бог, предупредителен, даже чересчур. Вручая Бобеку ключ, сказал:

— Я застиг горничную, когда она выносила из вашей комнаты осколки после утренней уборки. Конечно, это она разбила. И я позволил себе поставить вам новую бутылку. Тот, кто оплачивает номер, несомненно, не станет возражать против небольшой прибавки к счету…

И улыбнулся всеведуще.

Одним словом, избавиться от коротконогого архангела было невозможно. Как и от Одетт. Как и от сверточков, которые она клала на подоконник, забегая на часок. Как от людей, спешащих куда-то на работу под его окном, как от грохота выломанных кирпичей в трубе напротив и как от белозубой улыбки строительного рабочего, приветливо машущего шоферу.

Вместе с ключом портье передал Бобеку еще и открытку.

— Для мадам, — поклонился он, и дыхание его было спокойным.

Теперь эта открытка лежала на столе около новой бутылки. Бобек не собирался читать, что там написано на обороте, — какое ему дело до чужой переписки. Он вообще старался не думать о том, для кого удерживала за собой Одетт этот номер до его приезда и будет ли удерживать после его отъезда. Похоже было, что те, кто дрыхли здесь до него, имели такие же основания быть довольными, как и он, и не забывали Одетт. Приветы посылают сюда, не домой к ней, чтоб не знал Рене — муж или сын.

Итак, открытка лежала изображением кверху. Разве неудобно — рассматривать открытку, какие продаются во всех киосках?

Эта была совсем не такой, как та, первая, на которой снята здешняя улица. С самолета открывалась панорама огромного плоского города, светлого, с проспектами, прямыми, как по линейке. Были и небоскребы — немного, но все-таки они напоминали Америку. Впереди квадрат парка, обрамленный авеню, забитыми автомобилями. Выше парка на целый квартал размахнулось беломраморное здание в стиле сецессион, его венчала полукруглая крыша, похожая на сверкающий опал — или на корочку пудинга. А дальше, далеко от этого дворца, там уже, где дома сливаются в неразличимую розовую массу, можно было разглядеть еще один дворец, старинный, невероятно широкий, с тремя черными порталами, и над каждым — башенка.

Бобек не удержался, перевернул открытку и, обходя взглядом написанное от