Чешские повести и рассказы - Карел Новый

Каждый немножко, хоть немножко, да знает, что его ждет. Выплачивал всю жизнь страховые взносы — значит, будет у него пенсия. На такое-то число — не забыть! — приходится день рождения матери, одним букетом на сей раз не отделаешься. В портмоне две квитанции, надо забрать вещички из чистки, библиотека требует вернуть «Историю Рима»…

— Да ладно тебе. — По голосу Одетт слышно было, что она раздражена. — Всякая чушь у тебя в голове. Я-то, дура, вообразила, тебя бог весть что заботит. Даже заподозрила тебя… Но ведь в самом деле — ты и убийство?.. — Она громко рассмеялась.

Бобек поднялся.

— Перестань! И больше никогда так со мной не разговаривай. Я к тебе не для этого пришел.

Испугалась? Отступила на шаг, изменила тон.

— Да ты сядь, сядь. И знаешь что? Налей-ка и мне капельку.

— Ах да. — Он улыбнулся немножко пристыженно. — Непростительно… я должен был сам предложить!

Он налил ей полный стаканчик. Уровень содержимого в бутылке снизился, теперь он не доходил до этикетки. Половины добра как не бывало…

Одетт отхлебнула и сказала:

— Бррр!

Еще бы, она-то знает, в каком виде следует это пить.

— Разве на этикетке не написано, что надо хорошенько охладить?

— Написано, — примирительно отозвался Бобек, — кроме того, нет лимонной корки. Double zeste…

— На, сам допивай. Если тебе эта бурда по вкусу.

Он с удовольствием принял от нее стаканчик, осушил до дна.

Крылышки опять подросли…

Что там еще мудрствовать? Сейчас на очереди — постель…

* * *

— Накинь что-нибудь, — сказала Одетт, — возьми из моей сумочки деньги и сбегай за сигаретами. Ты знаешь, какие — «Голуаз капораль», черные такие гвоздики, в гроб забивать. Как выйдешь из гостиницы, табачный киоск налево через пять домов. А я пока прочитаю письмо.

Хорошо было стоять на парижском тротуаре, особенно с деньгами в кармане. Недра улицы тонут в тени, но верхние этажи домов, а главное, Сакре-Кёр, там, далеко и высоко, озаряет солнце. Одетт сказала налево, и Бобек послушно пошел налево, разглядывая витрины.

«PHOTOCOPIE IMMÉDIATE». Ничего особенного за витриной не видно, но Бобек вспомнил, что нужно снять копии с документов — придется ведь подавать ходатайство о разрешении на работу, а прилагать оригиналы документов он не собирается.

Он вошел в ателье. Над дверью прозвенели ангельские колокольчики, из-за портьеры вышел молодой человек в белом халате.

— Месье?

Бобек вытащил свои бумаги из внутреннего кармана, положил на прилавок.

— Пожалуйста, вот с этих трех…

— По одной копии с каждого достаточно?

— Пожалуй, да.

— Прошу месье посидеть несколько минут…

— Нет, я пока схожу за сигаретами. Не торопитесь. Опять тротуар. И это чудесное ощущение, когда в кармане у тебя деньги из дамской сумочки…

«BAR “REGIS”». Нет, не сейчас, но потом как-нибудь обязательно. И уж тогда — прости, святой Рафаил! — закажу что-нибудь покрепче…

«PARFUMS». Вон за стеклом то самое янтарное чудо, которое Одетт втирает за уши. «Je reviens» — говорит надпись на флаконе, я вернусь. К Одетт — безусловно, к этой нежной кожице за ушами — безусловно. В Прагу — никогда.

«TABAC». Вот и табачный киоск. Как жарко внутри! На стене барельеф белого гипса — пухлощекий ангелок, из его губ, собранных в кружочек, торчит трубочка с газовым огоньком на конце. Мадам за прилавком подает «Голуаз», ждет — вскрыть пачку:

— Месье сразу закурит?

— Нет. — Бобек оторвал взгляд от спокойно теплящегося огонька. — Я беру не для себя. Еще мне нужна марка, мадам. Тридцатипятисантимовая… — Он вспомнил марку на открытке сослуживца («Привет с берегов Сены»). — Нет ли у вас такой, с надписью «Jeux Mondiaux des Handicapés physique»?

Мадам чуть удивленно приподняла брови.

— Кажется, все уже проданы, но я поищу…

Она в самом деле вышла ненадолго в заднюю дверь и вернулась с довольной улыбкой.

— Месье повезло! Я нашла такую марку, но только одну…

— Этого вполне достаточно.

Он бережно взял пальцами бумажный квадратик, заплатил и вышел.

С этой маркой тоже не так все просто — в свое время она показалась Бобеку столь же многозначительной, как и роковая открытка. Марка рекламировала Всемирные игры физически ущербных, игры должны были состояться (или уже состоялись) на каком-то из французских стадионов. На марке изображен был красного цвета атлет в зеленой майке, он сидел в инвалидном кресле на колесиках и замахивался копьем. Приподнятая левая рука его указывала, в каком направлении метнет он копье. Но самым интересным во всем этом показались тогда Бобеку две детали: ноги атлета, привязанные широким ремнем к подножке кресла, и смеющееся лицо этого силача; несмотря на явно парализованные ноги, он радуется тому, что руки его — хотя бы руки…

Взяв в ателье фотокопий свои документы и снимки с них, Бобек аккуратно положил их во внутренний карман, марку сунул между бумагами.

* * *

Жизнь улицы текла довольно приятно. Если не считать того, что Бобек с трудом переносил ожидание ответа на свое ходатайство.

Скучно? Но он и не пытался найти хоть какую-то, пусть временную, работу до того, как получит официальное разрешение. А пока он не думал даже о том, как начнет искать место, когда бумажка с печатью будет у него на руках. Даст объявление в газеты? Сам станет просматривать чужие объявления? Наверное, существует биржа труда, где вывешивают списки требуемой рабочей силы, или там просто подходишь к окошку и спрашиваешь?..

Когда он в первый раз заговорил об этом, Одетт рассмеялась:

— Охота тебе прежде времени забивать голову заботами! Словно тебе нечего есть и негде спать…

У него было даже с кем спать, и все же он забивал себе голову заботами. Он испытывал ощущение странной пустоты. Когда смотрел в окно или вмешивался в толпу людей, спешащих по тротуару, — его вдруг как-то переставало радовать, что он в Париже. Прекрасный город, конечно, но ему-то что до этого города, пока ему нечего делать? Пока нет у него своего, определенного занятия, своего расписания, своего порядка?

Он смеялся над собой за такие чувства, но толку от этого было мало. Он говорил себе: бедняга, всю-то жизнь ты работал не щадя сил, досрочно выполнял планы, охал под бременем навалившихся дел — а какая тебе от этого была выгода? И вот теперь, вместо того чтоб пожить немножко по-другому, поваляться лениво или просто так, без цели, отправиться к Большим бульварам (этаким фланером, un flâneur de Paris), — вместо этого ты вздыхаешь, ограничил себя пределами улицы, похожей на тупик, и гложет тебя зависть…

Зависть?

Да, именно зависть, и ничто иное. Портье гостиницы, молодой человек в ателье моментальной фотокопии, мадам в табачном киоске под гипсовым ангелочком — все живут в тепле, спокойно смотрят тебе в глаза, у