Чешские повести и рассказы - Карел Новый

широкая труба, подпертая железной конструкцией — наверное, в верхних этажах дома что-то перестраивают и строительный мусор сбрасывают по этой трубе в подставленный грузовик.

Вообще на этой открытке можно разглядеть поразительное множество деталей. Чем глубже погружается в нее взгляд, тем меньше походит она на безжизненную фотографию. По ней можно блуждать, как в романе. Есть, понятно, и люди. Они проходят по тротуарам, одна дама, позади последней из стоящих машин, идет через улицу, она без шляпки, плащ распахнут от торопливого шага, в руке белый сверточек…

Бобек быстро налил еще стаканчик, выпил и так, как был, со стаканчиком в одной и с бутылкой в другой руке, вошел на эту улицу, догоняя спешащую даму.

Один только шаг — какие пустяки! — поменять знакомую до скуки Прагу на незнакомый Париж — да это просто счастье, это придает ногам легкость, словно на щиколотках выросли крылышки бога Меркурия. Бог Меркурий промчался дальше, быть может к классическому фасаду Лоретанской богоматери, а Бобек протянул руки — со стаканчиком и бутылкой — вслед даме, которая сейчас на минутку скрылась за двумя машинами справа. Бобек точно знал, как ее зовут.

— Ведетт! — крикнул он. — Да подождите же!

Ее правда так звали? Увы, школьный словарик остался в Праге на столе, не заглянешь, чтоб узнать значение слова «vedette». Или ее зовут Одетт?

Она обернулась, только ступив на тротуар. Улыбнулась даже — значит, и он ей знаком. Прижимая одной рукой белый сверточек, другой запахнула разлетающийся плащ.

— Dépêche-toi, Bobique, — мило произнесла она. Поторопись, Бобек! Да, конечно, она его знает…

— Одетт! — вскричал он в полном блаженстве — и вдруг осознал (теплое коричневое сияние, окружавшее архангела Рафаила, проникало в него), что и его французский язык обрел крылышки, словарь уже не нужен, речь льется свободно. — Да не беги же так, видишь, тороплюсь изо всех сил, а тут еще руки заняты…

Она громко рассмеялась:

— Не много же ты взял с собой в новую жизнь!

Он уже догнал ее, тоже рассмеялся. Он вдыхал ее аромат, и ему было хорошо.

— Что ж, можно было и сетку захватить. К сожалению, нам долго ждать дочку с мячиком!

Она приложила к его губам палец — теплый розовый пальчик, — заставляя замолчать. Потом кивнула в сторону гостиницы:

— Пора, пора!

Выбравшись из толпы, они вошли в вертящиеся двери — Одетт в одну секцию, он в другую, он видел ее за стеклом и боялся опять потерять. Быстро выскочил из двери и следом за ней — она еще придержала рукой занавесь тяжелого коричневого сукна, чтоб не хлестнула его по лицу, — подошел к пульту портье.

Еще от самой двери, от занавеси, ноздри Бобека уловили не слишком приятный запах гостиничных коридоров (остывший табачный дым, кофе, где-то далеко жареный лук). Звякнул на пульте ключ с номерком, семнадцатым, рядом с ключом портье положил конверт, вынув его из соответствующей ячейки.

— Пожалуйста, мадам, — сказал он с легким поклоном.

Одетт взяла ключ, конверт и пошла к узкой лестнице слева. Опять, подумал Бобек, на второй ступеньке нет прута: ковер плохо натянут, можно оступиться…

— Почему именно в эту дрянную гостиницу? — спросил он, как только за ними закрылась дверь в номер.

— А почему и нет? — бездумно ответила Одетт; она прошла прямо к окну, открыла его, положила на подоконник белый сверточек. — Этот вид тебе ничего не говорит?

Бобек подошел к столу поставить бутылку со стаканом, но не одолел искушения, налил, выпил и лишь после этого шагнул к Одетт, снимавшей плащ. Как раз успел подхватить плащ, бросить на спинку стула. Он встал за спиной женщины — какая пышная грива! — и посмотрел туда же, куда смотрела она, — круто вправо.

Сакре-Кёр. Голубоватая белизна куполов, камень, фата-моргана, которая не исчезает…

Волосы женщины издавали аромат, заглушающий гостиничные запахи и бензинную вонь, ворвавшуюся в открытое окно вместе с шумом моторов. Бобек вспомнил, как торопилась Одетт, и покосился на широкую кровать.

Женщина не шевельнулась, но, словно угадав ход его мыслей, спросила:

— Скажи сначала, что это тебе приспичило покинуть Прагу? Надеюсь, ты не пристукнул Марию?

— Что за чепуха! — Он чуть ли не испугался. — С ума ты сошла? Ты ведь знаешь меня, знаешь мои руки — тебе даже нередко нравилось чувствовать их на своей шее, — неужели ты думаешь, они смогли бы?..

Одетт обернулась, из ее бесстыдных глаз глянуло что-то вроде насмешки; она промолчала. Он посмотрел на ее горло — такое соблазнительное, розовое, прогретое изнутри кровью, манящее, вызывающее…

Он вернулся к столу выпить еще — чувствовал, как первая радость от того, что он в Париже, съеживается, съеживаются и крылышки на щиколотках, и вместо волнующих неожиданностей начинается что-то слишком хорошо ему знакомое, что-то вроде заигранного фильма. Так не поможет ли святой Рафаил…

— Оставь бутылку! — нетерпеливо крикнула Одетт. — Я ведь тебя спрашиваю! Почему ты так спешно уехал из Праги?

Бобек сел: локти на стол, голову в ладони.

— Если тебе так уж необходимо знать, — медленно произнес он, — я навалил на себя такой груз, что уж и с места не сдвинешь… Тут не только Мария, понимаешь? Одно к одному — и вдруг вижу: я в клетке. Да не просто в клетке вроде обезьяньей в зоопарке. А словно под кабиной лифта, и давит на меня сверху, сейчас раздавит…

— Здесь тебе легче дышится? — полюбопытствовала женщина.

— Здесь все иначе, ты же знаешь.

— Неужели и я совсем уж иная, чем Мария?

Старый, давно где-то виденный фильм докучен. Бобек сжал правый кулак, но не оперся на него, а начал постукивать себя по лбу легкими частыми ударами.

Одетт приблизилась. Вместе с ней — ее аромат.

— Наверное, я преувеличиваю свои беды, — заговорил снова Бобек. — В Париже все еще может поправиться, здесь можно начать сначала. Только не хочу я просто так болтаться в городе. У большинства людей здесь есть какое-то дело, я тоже должен чем-нибудь заняться. Знаешь, я только что позавидовал даже этому усатому портье! Как он стоит у входа, как спокойно дышит… Как знает, что надо сделать сейчас, а что потом… Как он положил ключ на пульт… Доверенное лицо, маленький господь бог! И так неторопливо потянулся за конвертом… — Тут Бобек спохватился. — Кстати, кто это тебе пишет?

Одетт усмехнулась, словно только сейчас осознав, что сверточек-то положила на подоконник, а письмо все еще держит в руке.

— Зачем спрашивать? — ответила она. — Какой тебе толк, если я назову имя, которое ты все равно никогда не слыхал?

— Ты права. — Он отвернулся к столу и слегка стукнул по нему кулаком. — Это ничего не изменит в моем положении. Здесь у каждого — свое место, своя работа, свой письма…