Чешские повести и рассказы - Карел Новый

Бутылка была литровая, необычной формы. Плоские стенки ее поднимались, чуть расширяясь, потом они сужались, образуя как бы высокую, тонкую талию, чтобы затем перейти в горлышко с навинченным на нем металлическим колпачком. Стекло было табачно-коричневого оттенка, который прекрасно гармонировал и с окраской портала торговой фирмы «Париж — Прага» на Индржишской улице, и с окраской парижских домов на открытке — это и решило дело.

Чудеса бутылки на том не кончались. Она была обтянута сеткой, вроде тех, в каких девочки давних времен носили мячи, отправляясь… Куда? Читатель французских романов без труда закончит фразу: в jardin de Luxembourg — в Люксембургский сад…

Сетка из синтетической нити обтягивала, конечно, не игрушку, по крайней мере не детскую. Она обтягивала бутылку с алкоголем, придерживая сверху нужную посудинку: пузатенький стаканчик, надетый вверх дном на горлышко. Все это вместе, выставленное в витрине, ласкало глаз, обещало необыкновенное опьянение, великолепную бархатисто-коричневую нежную одурь.

Бобек вытащил из кармана ножик, перерезал несколько волокон сетки, чтоб снять стаканчик, подержать на ладони. До чего же славный стаканчик! Невысокий, зато широкий, с толстым донышком — он скользил в пальцах, надо было держать его покрепче. Золотые буквы на нем складывались в надпись: «St. Raphaël double zeste».

Бобек еще не знал, что означает последнее слово, нетерпение иного рода владело им — попробовать содержимое. Начал было отвинчивать белый колпачок, да остановился — захотелось сначала пробежать взглядом все, что написано на этикетке. А там опять большими буквами: «St. Raphaël», дальше — «blanc», то есть белое, и «Apéritif de France», это он тоже понял. Но ниже теснились буковки помельче, объясняя, что «святого Рафаила» лучше всего пить в натуральном виде, причем «double zeste»: «versez», то есть наливайте (для пущей уверенности он оставил на минутку бутылку и заглянул в старый, еще школьных времен, словарик), — наливайте через два кубика льда и положите два больших «zeste» — ага, значит, это лимонные корочки…

Только откуда взять мне кубики льда, когда у меня нет холодильника, и где добыть лимонные корки, если сейчас нигде нет лимонов? Ничего, пойдет и без этих тонкостей. Главное, есть оригинальный стаканчик, оригинальный ликер…

Он свинтил колпачок, украшенный изображением коротконогого архангела Рафаила, окруженного сиянием, и нетерпеливо налил в стаканчик. Для начала немного, только половинку, для пробы. Глотнул, причмокнул и произнес с некоторым разочарованием — хотя нет, разочарования он себе не разрешил, скорее удивление, — стало быть, скорее удивленно Бобек произнес:

— Портвейн!..

Бобек не шибко разбирался в алкогольных напитках. Унося эту бутылку домой, он заранее подогревал свой аппетит самим названием — «Св. Рафаил»; оно казалось ему знакомым — по романам, по фильмам, оно обозначало напиток как бы менее грешный, чем, например, абсент, но в то же время весьма пьянящий. Он знал из книг, что после трудового дня полагается часок аперитива — стул, столик перед кафе на тротуаре Елисейских полей: сидишь в шляпе, удобно вытянув ноги под столиком, откинувшись на спинку стула, покачиваешься, улыбаешься косым лучам солнца. Потом солнце закатывается за высокие крыши мансард, за лес печных труб, закатывается и чересчур бдительное сознание, погружаясь в золотисто-бархатное море приятного вечернего Ничто…

Бобек налил снова, уже побольше, выпил — без льда и лимонных корочек: довольно вкусно, действительно похоже не то на портвейн, не то на мадеру, питые когда-то давно… Нет, это не ликер. И наверное, не годится пить этот напиток залпом, вливать в себя, как вульгарную водку. Его надо отхлебывать крошечными глоточками, смаковать… Но желание согреть желудок, желание ощутить первые признаки опьянения подгоняло Бобека.

Пока язык и нёбо еще тяжелели от сладковатого, ароматного вкуса, пальцы поставили стаканчик на стол и подняли к глазам открытку. Ее принес почтальон еще позавчера, и один уже вид этой цветной фотографии сразу пронзил Бобека до самого сердца. До отправителя ему не было дела. Тот подписался неразборчиво — как бы в предположении, что его всем известную закорючку легко разгадать. Все же адресату пришлось немного поломать себе голову, прежде чем он сообразил, кто бы это мог быть. С некоторым неудовольствием вспомнил он одного своего придурковатого сослуживца — парень, видно, на весь мир готов трубить о своей туристской поездке и в пику тем, которые никогда не заезжали так далеко, марает теперь бумагу небрежным почерком бывалого путешественника: «Привет с берегов Сены!»

Между тем никакой Сены на открытке и нет. Взгляд скользит вдоль узкой и короткой улицы, зажатой шестиэтажными домами, улица заканчивается как бы тупиком — ее замыкает фасад храма в псевдогреческом стиле. А за ним, высоко над материальным передним планом, окрашенным в разные оттенки коричневого, светится другая, голубовато-белая святыня со множеством куполов — фата-моргана, восточное видение…

Надпись на обороте поясняет: «Paris, Notre-Dame de Lorette et le Sacré-Cœur». То, что замыкает улицу, и есть, видно, храм Лоретанской девы Марии — над его колоннами на греческом фронтоне латинские буквы возвещают: «Beatae Mariae virgini Lavretanae»[54]. А видение на далеком заднем плане, должно быть, церковь Святого Сердца, знаменитая Sacré-Cœur, о которой Бобек давно читал, что она господствует над холмом Монмартр, кварталом художников.

Другие обыкновенные открытки с видами изображают города более предметно: ратуша на площади, замок или иная какая достопримечательность на фоне деревьев, реки, скал. А этот снимок необычный. Он делится на две части: более тяжелый, теневой, передний план и светлый призрак вдали. Тень лежит на обыкновенной улице с односторонним движением, вдоль тротуаров вплотную стоят машины. Над ними густо — вывески, рекламы, надписи и знаки, запрещающие (как видно, тщетно) стоянку автомобилей. На том месте, где на первый взгляд тупик, а скорей всего, никакого тупика нет — должны же сворачивать куда-то машины, едущие по проезжей части, — на том месте ярко рдеет огонек светофора.

Машин множество, их крыши налезают друг на друга, как чешуя. Да и улица, видимо, не так уж коротка: объектив фотоаппарата так умеет спрессовать расстояние, что оно становится как складная подзорная труба.

При всем том фотография во всех своих частях одинаково четкая, даже в тени можно прочитать все надписи. На первом доме справа висит красный ромб с буквами сверху вниз: «TABAC». Чуть дальше — «PARFUMS» и медовой желтизны маркиза с надписью «BAR “REGIS”». Дальше, через дом, небольшая вывеска «PHOTOCOPIE IMMÉDIATE». За ней опять вертикально: «HÔTEL». И наконец, над элегантным магазинным порталом — «FOURRURES». А на красном навесе, над небольшим заведением на углу, по виду трактирчиком или ресторанчиком, буквы возвещают: «LA CHAUMIÈRE». По другой стороне улицы вертикально — «COIFFEUR», затем большая доска с запрещением: «Interdit de 10 à la fin du mois»[55] — и над нею