«Я – 11-17…». Ленинградская зима - Василий Иванович Ардаматский

– мама его ругала, воспитывала, заставляла мыться. Пахло печкой, и теплые шершавые руки матери – вот они, их можно прижать к щеке, погладить. Впрочем, мать не очень-то терпит нежности.

– Иди-ка к отцу… жар у него, – сказала она строго. – Я печку посмотрю…

Сильно похудевшее лицо отца заросло рыжеватой щетиной. Он отрывисто и хрипло дышал, нижняя губа у него дрожала. Дима наклонился и поцеловал его в висок.

– Ну, что, батя?

– Лихо, сынок. Будто в снегу лежу. Водочки бы выпить. И матери подарок… – отец попытался улыбнуться.

– А что случилось-то? – Дима сел рядом с отцом.

– Что-что… Работают одни бабы. Ну, кран с рельсов сошел. Сами ставили. Тяжелый. Распарились… – отец говорил медленно, с остановками, глаза его очень блестели в свете неяркой керосиновой лампы, висевшей над его головой.

– А у тебя что? – спросил отец.

– Работаем, что ж еще…

Пришла мать, села в ногах у отца.

– Погляди, погляди, сынок, на героя, – с ходу сварливо начала она. – Кран руками подняли. И еще хвастает этим безобразием. Гляди, подарочек мне сделал – явился вон какой…

– Перестань ты меня перепиливать… – отец закрыл устало глаза. – Простыл я, и все. Лучше накрыла бы чем еще.

Мать принесла из сундука не то ковер, не то половик – толстый, из деревенской шерсти.

– Горюшко ты мое на всю мою жизнь, – вдруг нежно сказала она, укрывая мужа. Она положила голову ему на грудь, и Дмитрию показалось, что она тихо всхлипнула.

– Ты что, мама? Мамочка… – сказал он, привалившись к ее плечу.

– Так-то лучше, – прошептал отец.

– Ой, печка-то… – торопливо сказала мать и быстро вышла.

В комнате было слышно, как трещала на кухне плита. Дима достал из кармана малюсенький сверток – норма сахара на два дня. Вдруг ему почудилось, что запахло чем-то знакомым, забытым. Отец беспокойно задвигался на подушке.

В дверях показалась мать. На ней было ее любимое платье в полоску – отец привез ей из Риги в прошлом году. Она несла на подносе три большие чашки, из них шел пар. И… неслыханный, ни с чем не сравнимый аромат заполнял комнату.

– Настоящий чай! – ахнул Дима.

Мать дала ему чашку и села к отцу.

– Ну, вот и собрались… как бывало… – бодро начала мать и вдруг заплакала, закрыв ладонью лицо.

– Мам… ну, мам… ну, что ты, право?.. Мам… – забормотал Дмитрий, опустив голову.

Отец вдруг сердито начал:

– Да что ты, ей-богу. Срам. Гитлер того и хотел. Вот и добился, чтобы мы тут плакали.

– Ты что это говоришь? – возмутилась мать, сразу перестав плакать. – Я просто девочек наших вспомнила.

– А девочек нечего оплакивать. Голода у них нет, войны нет, значит, все в порядке.

– Ты всегда к ним с прохладцей был… – начала мать свою старую обиду. – Тебе все сына надо было, а дочки тебе не с руки. Знаю я тебя. Не первый год.

Глаза у отца были закрыты, только чуть подрагивали мохнатые брови, а рот чуть улыбался – он своего достиг.

Дмитрий смотрел на них, пил чай, слушал, как они препираются, не мог сдержать улыбки и боялся, что это может снова рассердить мать.

Она с сердитым видом держала высокую чашку отца около его рта, а он, прикрыв глаза, прихлебывал чай и, вынув руку из-под одеяла, тихонько гладил руку жены.

Дмитрий вдруг с какой-то пронзительной остротой почувствовал, как он любит их, как они ему дороги, как ему больно видеть их похудевшими, усталыми, пришибленными. Глаза матери, голубые, в сеточке морщин, под пушистым венчиком ресниц, сейчас были влажные, глубоко запавшие, и было в них что-то незнакомое. «Война, конечно, война», – подумал Дмитрий. Она была во всем, что стало теперь их жизнью, – в обледенелом окне, слезившемся от тепла, в щелканье метронома по радио, в том, что они снова и снова, как о чем-то необыкновенном, говорили о еде.

– С чаем-то что вышло… – рассказывала мать. – Перед самой войной Лиза была у нас и сказала: положи в белье пачку чая для аромата. А прошлый раз стала простыню доставать, гляжу: пачка.

И она счастливо смеялась.

– Что-то, братцы, холодает, – сказал отец.

Мать бросилась на кухню:

– Вот дура, о деле забыла… Главный жар проворонила, – слышался оттуда сердитый голос.

– Ну, как? – спросил отец.

– Нормально… – ответил Дима.

– Ловите врагов-то?

– Конечно, ловим. Вот вчера взяли одного. Сволочь такая – печати негде ставить…

– У нас на заводе тоже давеча ночью ракетчика поймали. Оказалось, это Степан Кузовлев – член партии с семнадцатого года.

– Да брось ты!

– У него кресало для прикурки сделано из кремня величиной с кулак и било такое же. Он стоял на дежурстве возле забора и прикуривал, вот его и схватили.

– Ну, дела… – смеялся Дмитрий.

– Поди-ка помоги матери, – вдруг обеспокоенно сказал отец.

Мать стояла и смотрела в замерзшее окно, будто видела что-то сквозь лед, плечи ее вздрагивали. Дима обнял ее сзади и прижался плечом к ее спине.

– Ничего… ничего… ничего, – повторяла она тихо.

– Конечно, ничего, мамуля… – так же тихо шептал он ей в самое ухо.

– Ночевать-то дома будешь? – спросила она. – Тогда ложись, вставать ведь рано…

Рано утром, когда над осажденным городом еще не рассеялась ночь, Гладышев вышел из дома. Было очень знобко, и он шагал быстрым, энергичным шагом. Город затопила туманная мгла, хотя мороз, кажется, сдал. Из серой мути навстречу Дмитрию выплывали один за другим дома и тут же снова исчезали во мгле за его спиной. Казалось, улице не будет конца…

Дмитрий вышел на Старо-Невский и увидел, как от ворот, где он вчера оставил мертвую женщину, отъехал грузовик, а на тротуаре остались две женщины и ребенок, который кричал на всю улицу. Женщины о чем-то спорили. Гладышев пошел быстрее и через несколько минут был около них. Девочка перестала кричать и тихо выла без слез, глазенки ее смотрели неподвижно, как стеклянные.

– Бюрократы проклятые, – жаловалась женщина с изможденным, темным лицом. – Приезжали из бытовки, мать-покойницу забрали, а девочку оставили. Куда мы ее денем? Кто ее кормить будет?

– Даже с карточками ничего не выяснили, – слабым голосом сказала другая женщина. – И главное, еще говорят: если вы люди, позаботьтесь.

Девочка умолкла и со страхом смотрела на Гладышева. Вдруг она подбежала к нему, обхватила его колени:

– Дядя, дядя, дядя! Поедем к мамочке! – закричала она громко.

– Да, поедем…

Дмитрий взял девочку за руку, и они пошли.

Девочка вскоре закапризничала, стала кричать, плакать, пришлось взять ее на руки. Было ей всего лет пять, но она показалась Дмитрию очень тяжелой. Сначала он уговаривал ее не плакать, но говорить было трудно,