Бородинское поле - Иван Михайлович Шевцов

не желаю знать. Все, что мы здесь имеем, все должно быть брошено на штурм Москвы. Да, мы у цели, и тех войск, которые сейчас нацелены на Москву, вполне достаточно. Танков тоже вполне достаточно. Глубокий снег и сильные морозы препятствуют широкому использованию танков в наступлении. Разве это не вы говорили, Клюге? Четвертая танковая армия понесла ничем не оправданные потери боевых машин. Я недоволен вами, генерал Гёпнер. – Он умолк и, опустив глаза, впал в задумчивость. Пауза была неестественно долгой, но присутствующие на совещании были привычны к подобного рода позам. Затем он опять резко вскинул голову и уставился в пространство безумными глазами: – Мы у цели. Победа близка, она в наших руках. Я распорядился направить в район Крюково двухсотмиллиметровое орудие для обстрела Москвы. Мы будем бить круглосуточно по Красной площади, по Кремлю. Своим недавним чисто символическим парадом на Красной площади Сталин решил поднять упавший дух армии и народа. Тщетные надежды! Я выбью из них большевистский дух двухсотмиллиметровыми снарядами! Итак, приказ о наступлении подписан, желаю успеха, господа!..

Так закончилось это непродолжительное совещание, и через два дня группа армий «Центр» своим левым крылом перешла во второе решающее наступление на Москву.

Генерал Говоров разумно использовал ноябрьскую паузу: в дни относительного затишья части и соединения его армии еще глубже зарылись в землю, оградив подступы к своей обороне колючей проволокой и минными полями. Вместе с начальниками служб и командирами дивизий командарм побывал в эти дни на всех наиболее угрожаемых участках обороны армии. Давал указания, советовал, строго отчитывал тех, кто не умел толково воспользоваться короткой передышкой, и никого не хвалил. Он был скуп на похвалу.

Однажды после полудня поехал на левый фланг, на самый стык с соседней, 33-й армией, которой командовал генерал Ефремов. В сопровождении Полосухина Леонид Александрович прошел на передний край. День был серый, мрачный, заснеженная земля сливалась с войлочным небом, нехотя сорившим легкий снежок, который размывал, скрадывал линию горизонта. Командарм, одетый в полушубок, и комдив в сером мышином ватнике, оба плотные, степенные, шли рядом. Еще вчера мороз ослаб, а сегодня ползущий вверх ртутный столбик термометра остановился на нулевой отметке. Шагая по глубокому снегу, они быстро вспотели. Полосухин подставлял горячую ладонь под падающие снежинки, говорил удовлетворенно:

– Снежок – это хорошо, это благо, товарищ командующий. – Розовое лицо его сияло.

– Снежок-то благо, да вот оттепель как бы не напортила, – угрюмо отзывался Леонид Александрович.

– А чем она может напортить? – не понял комдив.

– Думать надо, Виктор Иванович. За что голосуете – за оттепель или за морозы?..

– Я за то, чего немец не любит.

– Вот именно. Мороза-то он, конечно, страшится, да только когда этот мороз поддерживается крепеньким огоньком.

Миновав окопы, они подошли к колючей проволоке и остановились, всматриваясь за линию фронта. Перед проволокой саперы ставили мины. Полосухин доложил:

– Здесь, предполагаю, попытаются прорваться их танки. Для них это выгодное направление – удар во фланг. Они пойдут в обход.

– Вероятно, – отозвался Говоров, всматриваясь в местность перед передним краем. – И что же? Вы ставите на их пути мины. А там, на дороге? Там они пустят тяжелые танки.

– Тяжелое мы встретим тяжелым, товарищ командующий. Закладываем фугасы большой мощности. По триста – пятьсот килограммов.

Говоров покачал головой, спросил:

– А не много?

– Я думаю, в самый раз.

Затем они пошли вдоль проволоки и вышли к лесу. Там перед передним краем бойцы сооружали сплошной длинный вал из сухого леса и хвороста. Всеми работами руководил начальник химической службы Бригвадзе. Неутомимый, крикливый, он носился из конца в конец, поторапливал, подсказывал, помогал укладывать дрова. Говоров уже был посвящен в задумку начхима, или, как еще говорили, «фокус Бригвадзе», теперь хотел на месте посмотреть, как выглядит этот необычный оборонительный вал, который при приближении врага должен превратиться в огненный. Замысел начхима командарму понравился, хотя и были некоторые сомнения.

– Вы уверены, что ваш фокус удастся? – спросил Говоров начальника химической службы.

– За огонь ручаюсь, товарищ командующий, – ответил Бригвадзе и прибавил не без гордости: – Фейерверк получится грандиозный.

– Фейерверк – это зрелище, – заметил Говоров. – А нам нужны ощутимые результаты.

– Будут результаты, товарищ командующий, – снова, с еще большей убежденностью заверил Бригвадзе. – Как не быть, когда у нас огонь. А с огнем шутки плохи.

– Смотрите, начхим, сами не обожгитесь, – сказал Говоров уходя. – А теперь к артиллеристам.

Полосухин весело кивнул: он знал, что еще не было случая, чтобы командарм, будучи на передовой, не заглянул к артиллеристам, которые на всю жизнь оставались для него кровными братьями. Он направился не в штаб полка и не на КП, а прямо на огневые позиции батареи, которые обнаружил, подойдя к ним менее чем на сто метров. Его встретил Думчев, доложил.

– Молодцы, умеете маскироваться, – похвалил командарм, рассматривая не столько окрашенные белилами орудия, сколько белую сетку, наброшенную поверх позиций. Кивнул на сетку: – Выручает?

– Пока что надежно, товарищ генерал, – ответил Думчев, щуря улыбчивые глазки, – Летают над нами, а обнаружить не могут. А для нас самолеты – враг номер один, потому как против них мы совсем беззащитны.

– Что ж, хорошая маскировка это и есть самая надежная защита, – сказал довольный командарм и подумал: «Зенитных пушек мало, да и те, что есть, используются как противотанковые».

Они направились в сторону деревни, где их поджидал вездеход. Навстречу им в легком возке спешили Макаров и Брусничкин.

– Командир и комиссар полка, – объявил Полосухин генералу.

Говоров выслушал доклад Глеба, поздоровался, сказал:

– С маскировкой вы хорошо придумали. Выходит, и у вас есть свой изобретатель вроде Бригвадзе. – Он имел в виду маскировочную сетку, сделанную из бывших в употреблении бинтов, негодных маскхалатов и ваты.

– Только фамилия нашего изобретателя – Фролова Александра Васильевна, санинструктор, – сообщил Брусничкин.

– Передайте ей мою благодарность, – сказал командарм и нахмурился. Лицо его сделалось суровым и мрачным. – А вот потери в матчасти у вас, товарищ Макаров, недопустимы. Несмотря на хорошую маскировку. Почему?

– Товарищ командующий, будь у нас хоть сколько-нибудь достаточное стрелковое прикрытие, мы могли б избежать этих потерь. Фашистские автоматчики нас больно жалят, – волнуясь, ответил Глеб.

Говоров метнул строгий взгляд на Полосухина, и комдив немедля отозвался на этот недвусмысленный взгляд:

– Товарищ командующий, у нас совершенно нечем прикрыть артиллерию. Есть роты, в которых осталось по двадцать человек, – оправдываясь, быстро заговорил Полосухин.

Виктор Иванович! – Говоров остановил его жестом руки. – В таких случаях надо всегда видеть главное. Кто для нас самый опасный враг в настоящее время? Пехота, авиация, артиллерия или танки?

– Танки, конечно, – покорно отозвался Полосухин.

– И наше спасение от них – артиллерия. Согласен?

– Согласен,