Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков

И, наконец, увидишь ты,

Что счастья и не надо было,

Что сей несбыточной мечты

И на полжизни не хватило[86].

И вот как раз об отце. Отец тем летом вдруг (уж как и почему, Игорю тогда было невдомек, да и потом он ни мать, ни отца не расспрашивал) на новенькой «Ладе» приехал в Феодосию. Он явился к ним, мансарда закипела розами, запахла коньяком и зефиром. Соседки глазели на «шестерку» цвета охры.

– А давайте я Игоря заберу в Москву отсюда. Когда он еще с юга на новой машине прокатится? В Рязань заедем, Тулу ему покажу. Россию узнает, Советский Союз. Будет, что в сочинении написать – «как я провел лето».

Папа умел красиво подать. Бабушка на его уговоры ответила так: если Игорек захочет, то пускай. А Игорек – что Игорек? «Мы же можем втроем поехать. Поедем втроем?» Вымолвив это, Игорек перехватил странный взгляд отца, обращенный к бабушке.

– Ты хочешь на машине? – уточнила бабушка. Лицо ее окаменело.

– Мальчик прокатится с ветерком на «Росинанте», – отец положил руку на его плечо. Бабушка отца не любила, она его терпела и до развода, и после него. После – несколько больше, чем до. А Игорь страдал, он жалел и маму, и бабушку, и отца. В себе он тогда видел примирителя, чутким сердцем понимая, что может себе это позволить, будучи всеми ими любим. Борьба за любовь – самая жестокая, изощренная борьба на этом свете…

– Езжайте. А я на поезде вернусь. Мне тяжело в машине, – приняла решение гордая женщина, сняв с внука тяготы выбора, за кого любить.

И Игорек поехал с отцом. Они забрали с собой его вещи и тяжелый баул с фруктами. Бабушке оставили один чемодан. «Ничего, кто-нибудь подсадит в поезд», – успокоила и тут Игорька бабушка. Он ведь переживал. Как сейчас памятью кожи помнит, что на сердце заскребли кошки, когда «Росинант» тронулся со двора, оставив бабушку в заднем стекле уменьшаться, убывать…

В Ростове-на-Дону, на Ворошиловском мосту, в лобовое каленое стекло попал камушек из-под колеса резвого кавказского москвичонка. Стекло развалилось, осколки посыпались в салон. Отцу оцарапало щеку, Игоря не задело. На тихом ходу отец довез Игоря до Воронежа, там передал его какой-то женщине, муж которой как раз ехал в Москву на дальнобое. Отец с женщиной о чем-то долго спорили и даже ругались, а затем Игоря отец поцеловал в лоб и передал ей. Это была высокая, стройная и очень красивая молодая армянка, и Игорь отвел глаза, когда она заглянула ему в лицо, близко прошуршав огромными ресницами. Армянка отвела за руку Игоря на какую-то базу, где ее муж, здоровенный русский дядька, внимательно осмотрел Игоря, как вазу, дважды развернув его в фас и в профиль – и забрал в путь. Это было по-настоящему здорово, это было по-взрослому. Это запомнилось. Водителя звали Аркадий Петрович. На стоянке в Калуге Игорю было разрешено называть его Петровичем. Там же ему дали глотнуть чешского пива «Пльзеньский праздрой» из роскошной зеленой бутылки с золоченой крышечкой. Этикетка тоже с золотой блесткой. Это был поцелуй другой жизни. Вообще жизни. Нет, это было ее рукопожатие. До Москвы Игорь доехал гораздо раньше, чем отец. У метро «Ждановская» Петрович выгрузил мальчика, дал пять копеек на метро. «Ну, мужчина, адрес от счастья не растряс? Не затеряешься в этом клоповнике?» – Петрович хлопнул ладонью по ладошке Игоря, так что едва не выскочил плечевой сустав. Тоже от счастья. В вагоне метро взрослые и дети косились на школьника, от которого зверски несло табаком. А знатоки улавливали молекулы пива…

Квартиру открыла бабушкина племянница. Племянница жила в Твери, и Игорь ее почти не знал. Игорь мгновенно вспотел. Окаменевшее лицо с высоким лбом всплыло в памяти. Оказалось, что бабушка слегла. Выходя из поезда, она упала и больше не поднялась. Вот такое воспоминание о том, как он купился на радость. На призрак счастья. Как принял предложение о предательстве, скрепленное бабушкиной гордыней и отцовским эгоизмом… Сей несбыточной мечты и на пол-жизни не хватило… Орки не хоронили своих мертвых.

Мог бы он развернуться, подскочить к Кукису и попытаться снова вмазать твари хорошего леща. Только его обидные слова, равно как оскорбления Урсулы лишь накапали на весы, куда до этого свалился другой груз. Не до них… Когда Кальтенберг накануне, в первый день, еще до начала заседаний, пригласил Игоря в свои покои, между ними состоялся по-настоящему серьезный уже разговор. Деловой состоялся разговор. Кальтенберг посвятил писателя в план конкретных действий. Он предложил Балашову условия сотрудничества. Кайа записывала в компьютер, вела стенограмму. Деньги писателю были предложены симпатичные. Хорошие деньги. А шаги – нешуточные. Разговор Кальтенберг предварил вопросом, тоже под протокол:

– Игорь Валентинович, вы твердо убеждены, что Россия незаконно аннексировала Крым, а сейчас осуществляет агрессию с целью захвата территорий Украины?

Игоря удивила официальность формулировки в устах человека, прекрасно владеющего обычным русским. Он насторожился. Латышка по-деловому склонилась над клавиатурой и споро стучала по ней. Олигарх же глядел ему прямо в лоб. Кожа ощутила холод пистолетного ствола, так он глядел. По большому счету Игорь был согласен. Вроде все так. Только очень по-немецки, по-судейски. Виновен не виновен. Или белое, или черное. А это – не совсем так. За плечами нынешней войны – сложная история, и в ней собрана вина всех стран. Это купаж, который отличается от немецкого шнапса. Он против «крымнаш», потому что это не очень справедливо, это спорно, но не в справедливости и праве дело, а в правде, однако правды нет и у украинцев, нет ее и у немцев. Дело в другом. Он ожидал того, что и случилось, что «крымнаш» используют противники Путина и неизбежна большая война. А большой войны допустить нельзя… Сердце болит от одной только мысли о том, что уже случилось и что еще случится. Так жаль… всего. И Россию – тоже жаль. А когда сейчас случилось то, что случилось, и в Берлине уверены в скором посрамлении России, ему ее еще жальче жаль! Поэтому он против. Сегодня – нипочему другому. Но ничего этого он не сказал. Вместо этого он промямлил, что в целых числах, в приближении натурального ряда, он с этим согласен. Тогда Кальтенберг, не отведя прицела со лба собеседника, задал второй вопрос: а с тем, что в России преступная диктатура, Балашов согласен? Или как? Тут уже Игорь мотанул головой. Он давно не живет