Собрание сочинений. Том 3. Политический сыск и русское общество в XVIII веке - Евгений Викторович Анисимов

экстракте с объявлением Тайной канцелярии определения о мадаме Ягане Петровой собственною е. и. в. рукою, по учинении оной Ягане за важную вину, о чем явно во оном экстракте, наказания плетьми и ссылке в Сибирь в дальний девичий монастырь». Указ этот не предназначался для публикации, и в конце протокола Тайной канцелярии, откуда мы его цитируем, было записано: «А вышеупомянутой экстракт с подписанием на нем собственной е. и. в. руки, приобща к делу… запечатав канцелярскою печатью, хранить особо»[1075]. Также в виде указа-приговора была оформлена лаконичная резолюция Анны Ивановны по делу Седова: «Места смерти сослат в Ахоцк»[1076].

Бывало, что приговор, вынесенный государем в устной форме по устному докладу начальника сыскного ведомства, записывался в протоколе Тайной канцелярии со слов начальника и оформлялся в виде «записанного именного указа». Таким был приговор по делу Докукина. Экстракт по делу начинался словами: «В доклад. В нынешнем 1718 году…» Далее излагалась суть преступления. В конце экстракта был поставлен вопрос: «И о том что чинить?» Резолюция Петра под экстрактом гласила: «1718 г., марта 17. Великий государь царь и великий князь Петр Алексеевич, слушав сей выписки, указал по имянному своему в. г. указу артиллерийскаго подьячего Лариона Докукина, что он на Старом дворце, во время божественной литургии подал е. ц. в. воровския о возмущении народа против его в. письма (и проч. из доклада слово в слово), и за то за все казнить смертью». Эта резолюция, записанная в журнале присутствия Тайной канцелярии П. А. Толстым и Г. Г. Скорняковым-Писаревым как именной указ, имела окончательную силу[1077].

Волю высшей власти мог передать и кто-то другой, действовавший по поручению монарха. В письме кабинет-секретаря Петра I А. В. Макарова руководителям Тайной канцелярии по поводу судьбы двух раскаявшихся раскольников и беглого солдата было сказано: «На письмо ваше, государь мой, указал е. ц. в. к вам писать о раскольниках, которые по определению вашему посланы в Ревель — тем быть так; о обратившихся двух извольте отослать в Духовный Синод, чтоб там определили оных по своему разсмотрению, а третий, который был в службе и не обращается — извольте освидетельствовать, подлинно ль он от службы отставлен был, а ежели не был отставлен, а из солдат бежав, пристал к раскольникам, то онаго, яко беглаго солдата, указал его в. повесить, буде же подлинно [он] был от службы отставлен и отпускное письмо ему было дано, то его такожде послать в Ревель, как и другие посланы в вечную галерную работу»[1078].

Известно множество подобных, по сути — бессудных, расправ, когда не было даже намека на какое-либо судебное рассмотрение дела, а есть только голая воля государя. Особенно ярко это видно в Стрелецком розыске 1698 года, когда 144 человека вообще даже не привозили в сыскные палаты и отправили на эшафот прямо из тюрем без всякого пусть хотя бы формального рассмотрения их дел[1079].

Опала могла налагаться государем даже без уведомления сыскного ведомства о составе преступления человека. 4 февраля 1732 года императрица Анна послала главнокомандующему Москвы С. А. Салтыкову именной указ: «Указали мы обретающагося в Москве иноземца Еядиуса Наундорфа, которой стоит в Немецкой слободе на квартире у капитана Траутсмана, сыскав его, вам послать за караулом в Колский острог, где его отдать под тамошний караул и велеть употребить в работу, в какую годен будет и на пропитание давать ему по пятнадцать копеек на день из тамошних доходов и повелевает нашему генералу и обер-гофмейстеру Салтыкову учинить по сему указу». 13 февраля арестованный в Немецкой слободе иностранец Наундорф в сопровождении подпоручика Ивана Хрущева и четырех солдат уже ехал на берег Ледовитого океана, и никто так и не узнал, за что его сослали по личному указу императрицы, — никаких документов об этом деле более до нас не дошло[1080].

К подобным, в сущности бессудным, приговорам, несмотря на свою любовь и почтение к законности, не раз прибегала и Екатерина II. В 1775 году она прервала расследование дела княжны Таракановой еще до завершения его сердитым письмом-приговором к князю Голицыну: «Не допрашивайте более распутную лгунью, объявите ей, что она за свое упорство и бесстыдство осуждается на вечное заключение»[1081]. Решение по делу Н. И. Новикова в 1792 году имело вид пространной резолюции Екатерины II, которую она вынесла на основе материалов допросов Новикова в Тайной экспедиции: «Рассматривая произведенные отставному поручику Николаю Новикову допросы и взятые у него бумаги, находим мы…» Далее следует подробный перечень преступлений Новикова и его сообщников, а также и вывод: «Впрочем, хотя Новиков и не открыл еще сокровенных своих замыслов, но вышеупомянутые обнаруженные и собственно им признанные преступления столь важны, что по силе законов тягчайшей и нещадной подвергают его казни. Мы, однако ж и в сем случае следуя сродному нам человеколюбию и оставляя ему время на принесение в своих злодействах покаяния, освободили его от оной и повелели запереть его на пятнадцать лет в Шлиссельбургскую крепость». От сообщников Новикова — князя Трубецкого, Лопухина и Тургенева, которые, по мнению Екатерины II, были обличены «в соучаствовании ему во всех законопротивных его деяниях», императрица потребовала публичного раскаяния, после чего постановила отправить «в отдаленные от столиц деревни их»[1082].

Начальник сыскного ведомства совмещал обязанности администратора и судьи, имел право самостоятельно выносить приговоры по многим видам политических дел. Приговоры эти записывались как решения самого главы ведомства или его заместителей. Большинство решений в Преображенском приказе выносил князь Ф. Ю. Ромодановский, а в Тайной канцелярии — П. А. Толстой или кто-либо из его заместителей-«товарищей» — И. И. Бутурлин и А. И. Ушаков.

Политические дела решали и высшие органы исполнительной власти — Боярская дума («бояре»), Сенат, различные советы, стоявшие над Сенатом. Среди документов Тайной канцелярии довольно часто встречаются постановления: «Отослать в Канцелярию Сената и по тому делу что в Сенате приговорят, так там и учинить»[1083]. После этого материалы дела (экстракт и проект приговора) сыскное ведомство вносило в Сенат, и тот постановлял: «Слушав из Тайной канцелярии доношения и выписки, приговорили…»[1084].

В 1727–1729 годах приговоры по делам политического сыска выносил Верховный тайный совет, а при императрице Анне Ивановне — Кабинет министров. Докладчиком по экстракту из дела перед кабинет-министрами по политическим делам выступал А. И. Ушаков, который представлял проект приговора. Он сам часто участвовал в обсуждении судьбы преступников. После этого в протокол заседания Кабинета вносилась запись: «1736 года июня 9‑го дня, по указу е. и. в. присутствующие министры, слушав поданных… из Тайной канцелярии экстрактов с объявлением определения о содержавш<емся> в Тайной канцелярии ссыльном Егоре Строеве… рассуждая о злодейственных изменнических… винах, о которых явно в экстрактах, за которые его вины в Тайной канцелярии определено ему учинить смертную казнь, согласны в том с определением Тайной канцелярии»[1085].

Доклад — проект приговора по делу Татищева и Давыдова 3 апреля 1740 года в соавторстве написали начальник Тайной канцелярии А. И. Ушаков и кабинет-министр А. И. Остерман[1086]. Ранее точно так же по делу Долгоруких 14 октября 1739 года Ушаков и Остерман составили «Надлежащее рассуждение» о винах Долгоруких, которое легло в основу сурового приговора императрицы[1087]. Вообще, из дел Тайной канцелярии видно, что А. И. Остерман был большой специалист не только по внешней политике, но и в сыскном деле — он составлял «вопросные пункты», давал советы государыне по конкретным политическим делам, писал доклады и проекты приговоров политическим преступникам.

Вынесенное в Кабинете решение передавалось в сыскное ведомство. Точнее, вернувшись из дворца в Петропавловскую крепость, Ушаков приказывал секретарю записать в протоколе канцелярии: «По указу е. и. в. в Кабинете е. и. в. присутствующие господа министры, по слушании экстракта со объявлением Тайной канцелярии определения, приказали… (далее шел сам приговор. — Е. А.). И по вышеписанному в Кабинете е. и. в. определению вышеозначенному жестокое наказание кнутом учинено»[1088].

В случаях важных, подобных делу Столетова, решение Кабинета министров представляли государыне, и она подписывала