Собрание сочинений. Том 3. Политический сыск и русское общество в XVIII веке - Евгений Викторович Анисимов

каторгу в Сибирь, с отсечением языка и даже смертная казнь. Однако все критерии в оценке «непристойных слов» сразу же смещаются, если речь идет о делах крупных, в которых замешаны видные люди, или даже о делах рядовых, но по каким-то причинам признанных «важными», привлекшими особое внимание самодержца. На вынесение приговора по всем этим делам влияли уже не принятые ранее нормы судебной рутины, а скрытые политические силы, воля самодержца.

Также трудно установить соответствие тяжести преступления продолжительности заточения или ссылки, хотя естественно предположить, что приговоренные к пожизненному заключению или ссылке совершили более серьезное преступление, чем те, о которых в приговоре сказано «на десять лет», «на урочные годы», «до срока» или «до указа».

Когда выносился приговор о государственных преступлениях, совершенных группой преступников, то неизбежно вставала проблема установления «шкалы наказаний», ранжирования их для участников групповых преступлений в зависимости от степени виновности каждого. Приведу пример. Следственная комиссия в 1701 году вынесла приговоры шести стрельцам, участвовавшим в бунте 1698 года, а также одной стрелецкой жонке. Размещаю приговоры по нисходящей шкале наказаний:

1. Казнен смертью — 1 человек.

2. Бить кнутом, запятнав, сослать в Сибирь «в самые дальние города» — 3 человека.

3. Бить кнутом, сослать в Сибирь «в самые дальние города», без запятнания — 1 человек.

4. «Без наказания сослать в Сибирь на вечное житье в самые дальние города» — 1 человек[1129].

Из этой партии приговоренных смертью казнен был один человек — Федька Троицкий. В приговоре о его конкретной вине ничего не сказано. Он один из «воров, изменников и бунтовщиков». И так названы все без исключения приговоренные в тот день преступники. Вошедший во вторую группу Микитка Голыгин наказан «за бунт и за раскол», а двое, Ивашка Мельнов и Федька Степанов, — «за их воровство и возмутительные слова». В третью группу попал стрелец Епишка Маслов, который участвовал в мятеже, но его вовлекли туда с принуждением. Наконец, без наказания, только ссылкой в Сибирь отделалась жонка Аринка Афанасьева. Этот пример кажется типичным для приговоров по государственным преступлениям начала XVIII века. Ясно, что приговоренный к смерти Федька Троицкий признан в приговоре более виновным, чем Епишка Маслов в приговоре, в котором указаны смягчающие его участь обстоятельства. Голыгин за «бунт и раскол» наказан суровее, чем Мельнов и Степанов за их «воровство и возмутельные слова», хотя, как уже сказано выше, понятие «воровство» почти безбрежно и охватывает фактически все преступления.

Постепенно, в течение XVIII века, усиливаются тенденции дифференцированного подхода к преступлению, становится заметно стремление даже в групповых делах определить меру наказания не только в зависимости от оценки умысла, мотивов действия группы преступников, но и с учетом различных обстоятельств дела. Например, учитывалась степень соучастия каждого в преступлении, пытки и др. Рассмотрим ранжирование преступлений участников дела Хрущева и Гурьевых, совершивших «богомерзкое и злодейское дело» — так была расценена их попытка организовать заговор.

Поручик Петр Хрущев «обличен и винился в изблевании оскорбления величества и что он старался других привлекать к умышляемому им возмущению противу нас и общего покоя, затевая якобы уже он и многих людей имел в своем согласии».

Поручик Семен Гурьев, «яко сообщник с первым, не токмо в злодейском его умысле соглашался, но и сам других к тому подговаривал с прибавлением от себя разных лживых внушений, из чего во многом в первом допросе, а по обличении от свидетелей и во всем сам признался».

Капитан-поручик Иван Гурьев «сделал себя им соучастником тем, что, знав их умысел, об оном нигде не донес и сам, яко сведущий другому о том внушал, о чем в первом своем допросе утаил, а во вторичном и на очных ставках, по изобличении, винился».

Квартирмейстер Петр Гурьев «слышал… противу нас оскорбительные слова, как и о злом умысле к возмущению, о том не доносил и сначала запирался, а наконец, отчасти изобличен был, отчасти же и добровольное признанием принес и винился».

Коллежский асессор Андрей Хрущев «остался подозрительным в том, что он обличаем одним, но без свидетеля, якобы и он ему сказывал об общем вышеупомянутом злом намерении и притом он… слышал… некоторые двоякие и сумнительные слова, в чем и одним свидетелем обличаем был».

Теперь рассмотрим приговоры, которые вынес преступникам суд. Приговор Петру Хрущеву и Семену Гурьеву гласил: «Лиша чинов, исключа из звания их фамилий и из числа благородных людей… ошельмовать публично, а потом послать их в Камчатку в Большерецкой острог на вечное житье и имение их отдать ближним в родстве». Иван и Петр Гурьевы приговаривались к «отнятию чинов» и вечной ссылке в Якутск. Наконец, Хрущев, лишенный чинов, должен был «жить в своих деревнях, не выезжая в наши столицы»[1130].

Итак, прослеживается устойчивая градация преступного состояния: 1) зачинщик; 2) сообщник; 3) соучастник; 4) неизветчик; 5) подозреваемый (подозрительный за недоказанностью). Это привычное для того времени ранжирование вида причастности к государственному преступлению. Ему соответствуют и понижающиеся по степени суровости наказания. В целом весь сыскной процесс и обосновывающие его законы не входят в противоречие с данным приговором. Зачинщик и сообщник мало в чем различались по степени тяжести преступления — в приговоре Сената о Петре Хрущеве и Семене Гурьеве сказано как о «главных в том деле зачинщиках». Точно так же недоносчик считался соучастником преступления.

Как уже отмечалось, созданные во время восстания Пугачева в 1774 году секретные следственные комиссии в Казани и Оренбурге работали и как следственные, и как судебные органы. Тайная экспедиция контролировала эту деятельность комиссий и направляла летом 1774 года в Казань и Оренбург особые «Примечания», в которых выделялись семь разрядов преступников. К 1‑му разряду отнесены самые серьезные преступники — те, кто «пристал в толпу злодея из доброй воли, и делал во обще с тою толпою злодеяния и убивствы верноподданных и других к тому соглашал и был между злодеев командиром». По 2‑му разряду числятся преступники, совершавшие преступления по принуждению главарей мятежников, «не имев ни малейшего способа, по превосходству силы злодеев, тому противиться». К 3‑му разряду отнесены те, кто пристал к мятежникам добровольно, «а злодейств и убивств» не совершал и других к ним не склонял. В 4‑й разряд включали тех, кто от мятежников отстал добровольно, но с повинной не явился.

Все эти четыре вида преступлений, как отмечалось в рекомендации, — «суть разных родов [и] преступники должны быть наказываемы, размеряя каждого по их деяниям». По 5‑му разряду числятся участники восстания, которые в злодеяниях не участвовали, а только «делали вредные разглашения», по 6‑му разряду проходили все те, кто совершал преступления (кроме убийств), но, вняв призыву царского манифеста, добровольно сдался властям и чистосердечно раскаялся в содеянном. Наконец, 7‑й, особый разряд составили примкнувшие к бунтовщикам офицеры и унтер-офицеры, от которых «отнюдь извинении никакие принимаемы, кажется, быть не должны». Солдат, попавших к пугачевцам, предполагалось «по законам наказать примерно» по жребию — каждого двадцатого[1131]. Все эти критерии применялись в судебной практике комиссий и других органов власти[1132].

Однако, когда после сражений под Казанью 12 и 15 июля 1774 года в руки правительственных войск попало не менее 10 тысяч человек, всеми этими разрядами пришлось пренебречь — нужно было срочно решать судьбу огромного количества колодников, содержать которых под арестом стало невозможно. Комиссия прибегла к упрощенному расследованию дел и вынесению приговоров. Нужно особо подчеркнуть, это было не то «упрощение», которое нам известно из истории подавления восстания Разина или Булавина, когда по Волге и Дону плыли плоты с повешенными за ребро сотнями бунтовщиков. Наоборот, екатерининские власти проявили неслыханную в тех условиях (после грабежей, убийств и поджогов в Казани) гуманность и за полмесяца выпустили большинство пленных, часто даже без телесных наказаний, поскольку не хватало уже кнутов. Как писал императрице П. С. Потемкин, мятежных крестьян, после принесения ими присяги, выдавали под расписку господам, управляющим и начальникам дворцовых волостей и заводов[1133].