Из зала — сюда - Борис Васильевич Воробьев

и легко попадает на удочку шарлатанам с дипломом и без оного. И все же хочется дать таким больным один житейский совет: прежде чем кому-нибудь поверить, посоветуйтесь с вашим лучшим другом — участковым врачом. Посоветуйтесь, чтобы не рисковать самым дорогим, что у вас есть — здоровьем.

БУМЕРАНГ

Перед началом занятий учитель истории Мосин-Сушкин, высокий, худощавый, похожий в профиль на большого дятла, заходил на почту. Он доставал из портфеля самодельный пакет, тщательно осматривал места склеек и протягивал в окошко.

— Опять заказным? — привычно спрашивала девушка.

— Там написано, — хмуро ронял Никифор Ильич и, проверив квитанцию, спешил к выходу.

На улице свирепствовала весна. На голову историка пикировали грачи. Вровень с горизонтом висело круглое новое солнце без протуберанцев и пятен.

Но чары весны Мосин-Сушкин игнорировал. Душу великого склочника переполняла острая неприязнь к соседям, гонителям свободы и демократии. Они свили осиное гнездо в домовом комитете и в школе, принуждая Никифора Ильича отказаться от светлых идеалов справедливости. Шагая на прямых ногах через лужи, он мысленно повторил самое сильное место из только что отправленного письма:

«Председатель домкома Хворостинин, этот душитель элементарных гражданских прав квартиросъемщиков, фактически узурпировал власть, поскольку избран без наличия кворума. Да и вообще этот так называемый «председатель» задался целью организовать травлю моего сына Даниила. Стоит ему выйти на улицу, как председатель домкома вкупе с другими политически отсталыми жильцами создают вокруг него невыносимую атмосферу, попахивающую физическими воздействиями. На поводу у Хворостинина идет и директор школы Сивкин».

При мысли о сыне историк болезненно застонал.

— Конечно, Даня не всегда уважителен к взрослым, — пробормотал он. — Но, с другой стороны, эти субъекты и не заслуживают уважения.

Не далее как вчера Хворостинин, глядя на Мосина-Сушкина снизу вверх, тоскливо пожаловался:

— Вы меня правильно поймите, Никифор Ильич, но ваш Даня, извините, прищемил в подъезде кошку. И по-моему, ему нравилось, как она визжала. А потом это нападение на цветочную клумбу…

В авоське Хворостинина противно звякали бутылки из-под кефира. Весь его председательский облик был невыносим историку.

— Нет, гражданин Хворостинин, вам надо жаловаться на себя! Ваши необоснованные придирки я решительно отметаю. Где волейбольная площадка?

— Не делайте ход конем. Ребенок хулиганит, мучает животное, а вы мне про волейбольную площадку.

— Да, про нее. Именно отсутствие спортивной работы пробуждает в детях звериные инстинкты.

— Но ведь эту площадку вы же и заняли под гараж!

— Ах, вы и гараж вспомнили! Нет, гражданин Хворостинин, мы будем беседовать в другом месте.

Мысль перенесла Мосина-Сушкина в кабинет директора школы. Мог ли директор оградить своего подчиненного от хворостининских интриг? Мог, но не захотел. Больше того, в кабинете состоялся возмутительный разговор. Мосину-Сушкину ставилось в вину не только якобы плохое воспитание сына, но и порочный, видите ли, стиль преподавания. Директору, видите ли, не понравилось, что тему гражданской войны он, Мосин-Сушкин, иллюстрировал художественными примерами из кинофильма «Неуловимые мстители». Вот она, благодарность за новаторство! Нет, не зря историк писал в своем только что отправленном послании:

«Пусть директор придет в мой класс и проведет урок на ту же тему. Вот тогда ученики скажут, кто из нас лучший преподаватель. Где мы живем, по каким принципам? Или вместо законов нам дан директор Сивкин?»

Вспомнился и неприятный разговор в учительской:

— Мы, Никифор Ильич, устали от ваших жалоб, — твердо сказал директор. — Шесть проверочных комиссий! От вашего склочного характера никому нет спасения!

— Прошу не оскорблять! — возмутился Мосин-Сушкин. — Я имею право отстаивать свое мнение. Я и на вас найду управу. На всех управу найду!

И только на Даню управу найти не удалось. Вечером, обдумывая очередное письмо в вышестоящий орган, Мосин-Сушкин не заметил, как подкравшийся Даня ловко прицепил к сиденью стула ежа, сделанного из канцелярских булавок. Устало плюхнувшись на стул, папаша точнехонько угодил на жуткие колючки.

Крик Дани, получившего полновесную оплеуху, эхом отозвался на всех этажах дома. Прибавив сыну и подзатыльник, Никифор Ильич не подумал о последствиях карательной операции.

А они, последствия, не замедлили объявиться. Через неделю Никифор Ильич получил сразу три повестки. Одна приглашала его на товарищеский суд при домовом комитете, другая — на заседание административной комиссии райисполкома и третья — в прокуратуру по делу о нанесении гр-ну Д. Н. Мосину-Сушкину средних телесных повреждений.

«Писательская» практика отца пошла Дане на пользу.

ШЛЯПКА ПО КРУГУ

Заведующая отделом галантерейных товаров самого крупного в городе универмага Л. Н. Богатырева, женщина худая и нервная, привычно глотнула валерьянки и приказала звать руководителей секций.

— Что, к нам едет ревизор? — зашелестел по прилавкам испуганный вопрос.

— Успокойтесь, девочки, — болезненно поморщилась Лидия Николаевна. — Я собрала вас совсем по другому поводу. Как и следовало ожидать, наша Лариса Михайловна несколько увлеклась…

— Сколько? — тревожно выдохнул кто-то из переднего ряда.

— На этот раз потянет на годовой оклад. Сами понимаете, Ларису Михайловну надо спасать. Предлагаю пустить шляпку по кругу. Вопрос согласован лично с Анатоль Анатольевичем…

В модный женский берет а ля Рембрандт посыпались рубли и трешницы. Кинула туда, сколько смогла, и сама увлекающаяся Лариса Михайловна. Параллельно сбор пожертвований начался в других отделах. Весь более чем тысячный коллектив торгового предприятия зашарил по карманам, забегал по родным и знакомым.

Лариса Михайловна Рябоконь, о которой вела речь заведующая, по праву считалась «болью» центрального универмага. Заведуя здешним табачным киоском, она превратила его в развеселое кафе-минутку. В подсобном помещении с утра до вечера пили и закусывали. На чашку водки сюда спешили грузчики, продавцы магазина, коренные городские тунеядцы. Выручка от продажи табачных изделий пропивалась неброско, но со вкусом. Иногда из глубин киоска выплескивалась в торговые ряды раздольная проголосная песня. Шарахались не только покупатели, но и сам деликатный Анатолий Анатольевич Рубакин, изредка проходивший здесь с инспекторской проверкой.

В минуты редкого протрезвления Рябоконь безуспешно пыталась смекнуть, сколько же пропито казенных денег и дано взаймы знакомым собутыльникам. Но голова наотрез отказывалась соображать. Тогда киоскерша вырезала тайные отверстия в коробках, вынимала оттуда сигареты. Во время редких проверок она отчитывалась порожними блоками. И вот комиссия в составе товароведов с горечью убедилась, что коробки безнадежно пусты.

Коллектив универмага облегченно вздохнул, когда в берете собралась требуемая сумма недостачи, а Лариса Михайловна была уволена от греха подальше по собственному желанию. Но радовался коллектив рано. При передаче киоска новой работнице выяснилось, что не хватает еще одного оклада. Тут пришлось самому директору универмага взять в твердые мужские руки нелегкое дело сбора новых пожертвований. Опять