Да! Нет! Хотя… Погоди: Главное, что нужно знать, чтобы написать роман - Тим Лотт

Я пытаюсь это выполнить, но он велит мне теперь оставить бумажник и отдать ему только деньги. Он все еще держит меня за горло. Я отдаю деньги и умоляю не мучить меня. Теперь он говорит, что собирается «позвать друзей». Этот акт завершается здесь, в самой низшей точке. Это кризис, поскольку я уверен, что меня покалечат или даже убьют.

АКТ ТРЕТИЙ

Кульминация. Я изо всех сил пытаюсь сбежать – и, к моему удивлению, мне это удается. Я бегу на задний двор, и мой антагонист, как мне кажется, преследует меня, и теперь я в закрытом пространстве жду своей участи. Но он не появляется.

Униженный и напуганный, я понимаю, что от жуткого страха обмочился.

Происходит перелом – из воинственного домовладельца, защищающего свой дом, я превращаюсь в испуганную жертву, опозоренную собственным мочевым пузырем.

Конец истории.

Теперь, сохранив трехактную структуру, проанализируем эту ситуацию с психологической точки зрения в том, что касается протагониста – то есть меня.

Предположим, что я – это абсолютно плоский персонаж, то есть тот, кто не меняется и не демонстрирует внутренних противоречий.

Я думаю – или думал в то время – о себе как о довольно храбром человеке и, безусловно, страстном.

По крайней мере, я высоко ценю смелость.

После вторжения в конце первого акта я реагирую, в своем представлении, так, как мог бы отреагировать достаточно смелый человек, по крайней мере, я хочу себе в этом польстить. (Другие могли бы расценить это как безрассудство или опрометчивость – или даже, как предполагает мой антагонист, расизм.)

То есть я решительно бросаю вызов антагонисту.

Дело в том, что все, на что может опираться читатель, когда судит о моем персонаже, – это мои действия, а они конфронтационны.

То есть вместо того чтобы сразу осознать, что я столкнулся с тем, кто сильнее меня и, вероятно, имеет злой умысел (а значит, мне лучше реагировать как-то пассивно или разумно, чтобы заведомо спастись), я становлюсь эмоциональным и агрессивным.

Как бы вы ни судили о моем поступке, моя агрессия кое-что сообщает об этом персонаже – то есть обо мне, – поскольку другие люди вполне могли бы отреагировать иначе.

Возможно, вежливее, возможно, рациональнее.

Появление незваного гостя служит завязкой истории и представляет собой мой первый кризис, проблему, которая переносит меня во второй акт.

Я вдруг оказываюсь в лесу, то есть на неизведанной территории.

У меня появляется сильное желание – спастись от незваного гостя невредимым.

Это мой квест, моя главная цель, спровоцированная завязкой.

С этого момента история могла бы развиваться несколькими путями – в художественном произведении.

Но моя первая попытка решить проблему незваного гостя – агрессивным вызовом – потерпела неудачу.

Теперь я по-настоящему застрял в ловушке.

И не знаю, как – или смогу ли – выбраться оттуда.

Во втором акте, который теперь начался, поскольку завязка (первый кризис) уже случилась, мы видим, что произошел первый из двух переворотов.

Я превратился из театрально храброго в театрально напуганного.

Теперь незваный гость, который сначала представил себя жертвой – «ты расист», – раскрывает себя уже как вор-налетчик, поскольку применяет насилие и требует деньги.

Он, в конце концов, не обиженная жертва моих предубеждений, а жестокий преступник.

Этот второй акт достигает кульминации в самой низшей точке, когда я уверен, что погибну от рук этого мужчины и его (возможно, воображаемых) помощников.

В этот второй кризисный момент (собственно, кризис) я принимаю решение – помните, «кризис» подразумевает «решение/выбор» – и пытаюсь вырваться.

В третьем акте я (по крайней мере, в моем воображении) двигаюсь к финальной битве с моим противником, после чего в сюжете должна наступить развязка.

Однако в драматическом плане история теперь скатывается к банальности или даже к черной комедии.

Вместо того чтобы сойтись «со злодеем» в последней схватке, я обнаруживаю, что добавил абсурда к своей трусости – я забываю, что снаружи нет замочной скважины.

И финальное унижение – я обмочился.

Возможно, на самом деле это вполне неплохой сюжет. Кто-то так и скажет. И в некотором роде он работает как отражение реальной жизни. Это скорее Реймонд Карвер, чем «Крепкий орешек» (Die Hard), – и в этом нет ничего плохого.

Но это не классический сюжет.

Если я – плоский персонаж, то из этой череды действий ничего не следует.

Я не меняю своего взгляда на себя или на мир.

Я ничему не научился (кроме того, что меня легко напугать).

Если бы нечто подобное случилось снова, я, вероятно, отреагировал бы так же.

Я не стал бы ни более или менее храбрым, ни трусливым, ни наивным.

Я не герой и совсем на него не похож.

Антагонист между тем едва ли более объемен, чем я.

Он проявил себя хитрым, утверждая, что является жертвой расизма, но в остальном это стереотип, притом негативный, поскольку он темнокожий мужчина в Ноттинг-Хилле, в той части района, который известен высоким уровнем преступности.

Однако у него тоже был выбор.

Он мог бы преследовать меня до задней части дома и сделать – что?

Кто знает?

Но это было возможно.

Это реальная история, но не совсем сюжет, поскольку, даже имея в себе причинно-следственные связи – одно ведет к другому, – в ней нет особого смысла.

Помните, что в классическом сюжете кульминация (завершающий акт) представляет собой смысл или тему истории.

Итак, теперь, максимально придерживаясь реальной истории, я попытаюсь развить ее в полноценный сюжет. (Вы можете по-прежнему предпочитать оригинал со всей его открытостью. Это вполне справедливо. Но в классическом сюжете требуется большее.)

Предположим, что мы – через предысторию в первом акте – представили нашего протагониста как борца с расизмом, левого радикала.

В подростковом возрасте он неоднократно участвовал в маршах движения «Рок против расизма» и считает, что полиция систематически притесняет расовые меньшинства.

Он исходит из предположения, что высокий уровень уличной преступности среди афро-карибской общины в этом районе – это пропаганда, продукт расизма.

Он видит себя хорошим, толерантным, рациональным, ненасильственным и храбрым человеком, всегда стоящим на стороне угнетенных.

Антагонист остается неизменным – хотя, возможно, мы представляем его не просто как незваного гостя, а как воплощение подавленных собственных насильственных импульсов протагониста и его скрытого расизма. Его тень, как сказали бы юнгианцы.

В конце концов, разве протагонист отреагировал бы так же, если бы незваным гостем был белый мужчина средних лет в очках и твидовом пиджаке?

Некоторые из его представлений о себе вот-вот будут поставлены под сомнение в этой новой версии драмы.

Желание нашего протагониста немедленно определяется появлением грабителя. (Теперь мы можем дать нашему протагонисту имя. Назовем его «Оуэн».)

В реальной жизни есть только одно желание (по крайней мере, осознанное) – выбраться