Холод на пепелище - Dee Wild

– лишь в том, что так называемое «разумное» убивает не только для пропитания, но и для изощрённого удовольствия… Разум не возвысил нас. Он лишь изобрёл новые, более изощрённые способы быть зверем. И прикрыл их красивыми словами. «Прогресс». «Эксперимент». «Высшая цель».

Остановившись на берегу, я всматривалась в стебли, которые один за другим обнимали крошечные валуны и медленно втягивали их в свою плоть, как океан принимает каплю. Без насилия. Аккуратно и даже нежно. Просто потому, что он был там, и они были здесь, и граница между «вне» и «внутри» в этом мире была условностью. Просто как часть процесса.

А затем я села, скрестив ноги, на мягкий бурый ковёр почвы, который принял мой вес без протеста. Поза наблюдателя. Поза того, кто уже почти неотличим от пейзажа. Кто более не участвует.

— Очередной приступ человеконенавистничества, — проскрежетал дядя Ваня. Он пытался поставить диагноз, обезвредить мою позицию ярлыком. — Я часто слышал от тебя такое. А порой и видел, как ты сама это делаешь – убиваешь. Ради своей ненависти.

Он всё ещё пытался играть в психолога, анализировать образец.

— Я не ненавижу людей, — устало улыбнулась я – улыбкой, которая была похожа на трещину в маске. — Я просто не понимаю их. Редкий из них, получив какую-то возможность, не использует её ради наживы, но есть и справедливые. Редкий из тех, кто придерживается общественных норм, не подумает вслед ближнему гадость, но есть и те, кто хотя бы укоряет себя за это… Но знаешь, что самое смешное?

— Что? — машинально спросил он.

— Даже если кто-то из вас желает мне добра, всё получается ровно наоборот. Вы все, даже желая добра, плодите одно зло.

Это был не упрёк, но констатация закона природы, как закона тяготения. Зло – побочный продукт человеческого действия. Даже самого чистого.

— По-моему, ты перекладываешь с больной головы на здоровую.

— Теперь я помню почти всё, — сказала я. — Всех людей, которых видела, всех нелюдей. Я не помню последний год, но всё, что было раньше – помню прекрасно. Знаю, что делала сама… Я старалась быть справедливой. Иногда это было мучительно, а порой приносило удовольствие. Иногда я была равнодушной к другим, могла пройти мимо, но только не тогда, когда кто-то в настоящей беде… — Я перебирала свою жизнь как чужие чётки – и каждый поступок был бусиной, которая оказалась пустой внутри. — И я помню, как ты, дядя Ваня, был добр ко мне – а в итоге оказался таким же, как и они. Жадным до наживы. Не до денег. До власти, контроля, участия в этом детсаду, который вы называете «большой игрой».

— Но это же ты с горящими глазами погналась за теми тридцатью миллиардами!

Он вцепился в это, как в доказательство моей греховности. Наверное, чтобы мы оказались на одном уровне.

— Можно подумать, ты был против, — бросила я. — Неважно. Я за одни бумажки, ты – за другие. Вся разница только в валюте, а сделка-то одна… Сожаление, страх, обида… Всё это – человеческие конструкты. И я наконец вижу их со стороны, как инженерную схему. Устройство ловушки. И… знаешь что? Я вас всех прощаю. — В моих словах не было милосердия – было освобождение. Свобода от бремени непрощения, от необходимости нести эту тяжесть. — И отправляйтесь к чёрту, — добавила я. — Все. До единого.

Палец нашёл тумблер на запястье – маленький, холодный кусочек пластика. Единственная кнопка в мире, которая делала именно то, что на ней написано. Щелчок. Звук тише, чем хруст печенья. Громче, чем взрыв сверхновой. И осталось лишь фортепиано поверх густой, абсолютной тишины. Тишины, рвущей последнюю нить. Тишины, которая не наступила, а всегда была здесь – просто наконец заглох шум. Мир замер, не стало ни Веры, ни старика, ни их лжи, ни их оправданий. Осталась только я. Фортепиано. И тишина.

Святая Троица конца – дух, музыка и пустота.

Теперь, наконец, можно было услышать себя, и, услышав, понять, что там – тоже тишина. Но тишина другого рода – не отсутствие звука, а завершённость.

Теперь я потеряна для всех, а значит – свободна. И свобода оказалась не местом, куда можно прийти, а тем, что можно уйти отовсюду. В никуда – это и есть самое точное направление. И я ушла.

А ещё я знаю, что этот чёрный шар, этого Тонио, когда-то создала сама. В другом времени, в другом теле, случилось то, что можно назвать привычным обозначением для непривычного явления – «реинкарнация». Механизм этого события и сейчас, до сих пор был почти непостижим, но я готова это принять. Мало ли, в конце концов, непостижимого в этой Вселенной? Механизм был не важен. Важно было то, что это – факт. Я – та самая. В одной ветви времени – создательница, а в этой – её отголосок. И то, и другое – правда. Две части общей картины.

Ирония была совершенной. Я оказалась не только подопытной, но и, в какой-то ветви времени, создателем своего же палача. Круг замкнулся с безумным, космическим изяществом. Я была и семенем, и садовником, и деревом, и топором…

Кислорода мне хватит на двадцать минут. Можно идти. Дальше, вдоль берега океана, к гигантским стеблям, что вновь поднимались из-за горизонта, вырастали вдали. Сколько до них? Десять километров? Сто? И каков же тогда их диаметр?

Вопросы, как и ответы, больше не имели значения. Они были лишь ритмом для шагов. Последней игрой ума перед тем, как ум закончится вместе с воздухом. Я шла не к ним – я шла в глубь тишины, и они были лишь самым красивым, самым чуждым пейзажем на её пороге.

Зрелище далёких исполинских конструкций, поднимавшихся к небесам, завораживало, а музыка в наушниках затихла на самой высокой ноте, оборвавшись не концом, а вопросом. Тишина вернулась, но теперь она была не пустотой, а заряженной паузой. Что-то зашелестело, словно бумага, и знакомый мягкий голос заговорил. Голос из другого времени. Из мира, где ещё были чувства. Где ещё была иллюзорная надежда на счастье.

— Ты где-то там, солнце. Пусть я тебя и не вижу… Но я знаю, ты там. Жаль, что мы не можем сейчас с тобой поговорить…

Это был голос Софи. Не Софии-надзирательницы, не Софии-механизма, а той Софи, что делила со мной тишину на «Фидесе». Той, что боялась, любила и была последним свидетелем моей человечности.

— Если слышишь