Холод на пепелище - Dee Wild

лишь пустота холодного сердца, как космос за иллюминатором. — Просто «спасение» оказалось побочным эффектом твоего провала. Ты провалил доставку, и пришлось импровизировать. И вся наша совместная жизнь… Все эти годы, все эти совместные полёты, все шутки за обедом… это просто была длинная, многоходовая доставка груза. Я для тебя так и осталась им… Удобным говорящим грузом, который в итоге всё равно должен был попасть в пункт назначения. На чей-то операционный стол… Чтобы из меня извлекли то самое «семя» и пересадили в следующую пробирку.

Переговорник виновато молчал, и в этой тишине было слышно, как с грохотом и необратимо обрушивается в небытие что-то важное. Что-то, что уже никогда нельзя будет починить. Не дом, не дружба, а сама возможность доверять. Вера в то, что хоть что-то в этой вселенной было настоящим.

Мне вдруг захотелось уйти. Просто развернуться, уйти в этот багровый сумрак и раствориться в нём, как капля чернил в океане вечной ночи. И никогда не возвращаться. Никогда. Потому что возвращаться было некуда. «Виатор» был обманкой, дядя Ваня – голограммой пустоты, а я… я была лишь записью в лабораторном журнале, которая ошибочно поверила в свою собственную сюжетную линию.

Я, пожалуй, даже баллон с воздухом не стану менять. Пусть вместо дней у меня останутся всего лишь полчаса, но я проведу их не в ожидании конца, а в его проживании. Наедине со временем и тем, что я сама решу назвать своей судьбой. Не с той, что для меня написали, а с той, которую я выберу для себя последним волевым актом – актом отказа от выбора. Без этих говорящих голов, среди которых я уже переставала чувствовать себя человеком. Я уже и не была им. Я была чем-то иным, что более не нуждалось в их определениях. Мне оставалось лишь выкинуть оставшиеся человеческие конструкты, преодолев самый главный из них – страх смерти. Смерть была просто фактом. Как гравитация. Как этот багровый туман.

Вспомнив о плеере, который мне отдала Софи, я достала миниатюрные «капли» из рюкзака и сунула их в уши. Услышав лёгкие звуки фортепиано, я мысленно поблагодарила свою бывшую подругу за этот неожиданно приятный подарок, утёрлась рукавом, размазывая подсохшую кровь по щекам, и вновь надела шлем. Музыка стала последней связью с миром чувств, который я решила оставить позади. Красивая, хрупкая эпитафия.

Затем я хлопнула по кнопке откачки воздуха, накинула на плечо рюкзак с артефактом и стала ждать.

— Лиза, ты куда это? — сквозь умиротворяющую музыку спросил дядя Ваня. Его голос был помехой в новом, чистом мире звуков.

— Прогуляюсь, — буркнула я и вышла через открывшийся шлюз под вечные туманности, мерцающие в недостижимой вышине. Вышла через шлюз между мирами. Вышла из мира лжи в мир правды.

Я поднялась на берег и пошла вдоль него вперёд, к холмистой гряде. А впереди из-за тёмной линии горизонта, оттеняя неровные изгибы пригорков, в небо вздымались исполинские гибкие стебли, почти достигая далёких каменных глыб, плывущих по небу, словно облака. Стебли, гипнотизирующие мерными покачиваниями, снизу подсвечивало синеватое свечение. Они были чудовищно прекрасны – и абсолютно безразличны. Низкий гул шёл оттуда, издалека, не сравнимый ни с чем – и я ускорила шаг. Нужно было взобраться на пригорок и посмотреть, что это там такое. Не из любопытства, а из потребности. Увидеть нечто настоящее перед тем, как всё кончится.

— Ничего себе, — донёсся выдох из динамика – старик смотрел через камеру, и его удивление было последним вторжением чужого восприятия в моё.

Вода справа, которую я приняла за озеро, вильнула вбок, за каменистый выступ, и за ним показалась ровная оранжево-изумрудная полоса, но я не отрывала глаз от стеблей, которые постепенно становились всё прозрачнее. Мне казалось, если я отведу взгляд, они тут же пропадут. Как всё настоящее в моей жизни.

— Куда ты собралась? У тебя воздуха…

— Просто заткнись, — попросила я, ускоряя шаг.

Нет, это была не просьба. Это был приказ, отданный самому миру – прекратить шум.

— Ты чего это? — опешил он. — Ты… раньше со мной никогда так не разговаривала.

В его голосе была растерянность. Его программа не предусматривала такого сбоя. Образец не должен был уходить сам.

Вьющиеся исполинские конструкции таяли за облаком дымки над водой, а я преодолевала подъём. Последние метры по крутому склону я взбиралась на четвереньках, как животное, и это было честнее, чем любая человеческая поза. И когда я достигла гряды, один из стеблей осторожно коснулся проплывавшего над ним камня, окутал его полукольцом и медленно двинулся вниз, к ровной медно-зеленоватой линии, расчертившей надвое мир впереди. Это была не жизнь в нашем понимании. Это был процесс – чистый, лишённый драмы, цели или смысла. Просто движение материи.

— Я просто попросила тебя помолчать, — раздражённо сказала я старику, и раздражение было последней вспышкой человеческого во мне, пеплом от сгоревших чувств. — Ты спросишь – почему? Потому что я устала!

— От чего?

— От вас всех! Я сыта вами всеми по горло, — призналась я – скорее даже самой себе, высказывая диагноз: «отравление человеческим». — Только сейчас я поняла, как же мне хотелось отдохнуть от ваших голосов. От слов, от лжи. От историй, которые вы рассказывали друг другу и мне, чтобы скрыть пустоту.

— И ты опять бежишь? — скрипнул старик. — Убегала всю жизнь от всех и вся, а теперь вот от меня?

Он пытался загнать меня в старую парадигму. «Беглец». «Жертва». Ещё одна удобная для него категория.

— Я больше не бегу. Я ухожу. Бегство предполагает, что за тобой гонятся, а за мной гнаться некому. Вы все остались там, в своём мирке полуправд и контрактов. Я просто вышла за его пределы.

— Но мы же… — бормотал старик. — Мы ведь с тобой…

Он искал слово. «Семья»? «Друзья»? «Команда»? Все эти слова были ключами к дверям, которые я уже за собой закрыла.

— Понимаешь… — перебила я его, и голос мой стал тихим, почти созерцательным, как будто я комментировала движение этих стеблей вдали. — Я насмотрелась на людей. На то, как они обращаются друг с другом, как пытаются сожрать – ровно так же, как тот скат несколько часов назад сожрал птицу. Но тот скат делал это, чтобы не умереть от голода. В его действиях была чистая, жестокая необходимость… Разница между тем, что люди привыкли называть «разумным» и «неразумным» существом