Холод на пепелище - Dee Wild

— Но этой инструкции нам, стало быть, не оставили, — констатировала я. — «Вставить ключ А в паз Б»? Тыкать наугад я смогу только четыре дня, пока воздух на корабле не выйдет. А бродить по окрестностям в поисках красной реки – и того меньше…

Четыре дня – это много или мало? Пожалуй, пока я не чувствовала нехватку времени, но этот момент был не за горами. Четыре дня на то, чтобы найти иголку в стоге сена размером с галактику.

— Знаете, я вот только одного никак не пойму, — пробормотала я, обращаясь к пустоте между звёзд, которая, кажется, слушала внимательнее всех.

— Это чего же? — спросили дядя Ваня и Вера в унисон – и в этом странном, мгновенном единодушии было что-то почти смешное. Два врага, на миг забывшие о вражде ради общей загадки.

— Зачем мне эта «книга»? Почему она так и липнет ко мне? Я же не учёный, не пророк… Я просто… кукла, которую пинают все кому не лень.

— Может, именно потому, что всю дорогу она была тебе неинтересна? — предположила Вера. Голос её уже потерял яд, став почти задумчивым. — Ты не хотела власти над прошлым. Не искала бессмертия. Ты хотела только одного – мести. Самой чистой, простой и безнадёжной цели во вселенной. Может… артефакту нужен не тот, кто хочет его использовать, а тот, кто… ничего от него не ждёт? Пустой сосуд. Или, наоборот, слишком полный своей собственной болью, чтобы вместить ещё и его.

«Всегда не хватало времени», — подумала я.

Его всегда было слишком мало, а потому само ощущение его течения было роскошью, запретной для тех, кто должен был действовать. Чувствовать время – это значило предавать долг, и потому единственным, что было дозволено – это двигаться. Бежать вперёд от самого понятия «сейчас».

Я шла под звёздными коврами, что были развешаны над головой, мышцы работали, и я постепенно приближалась к тому, чтобы начать чувствовать время. Не как песок, утекающий сквозь пальцы, а как пульс, как дыхание этого гигантского, живого мира. Биение чужого, огромного сердца, в такт которому теперь билось и моё.

— Ночь – это нормальное состояние Вселенной, — пробормотала я, чувствуя, как слова стынут на губах, превращаясь в философский иней. — А день – просто местная аномалия, вспышка ближайшей звезды в вечном покое тьмы. Мы, люди, рождены во тьме… в утробе, в пещере, в незнании. И все наши страхи – это память утробы. Страх перед возвращением в то, из чего мы на время выбрались…

Вера вдруг спросила:

— Лиз, каково это – знать, что ты эксперимент, вышедший из-под контроля?

— Я к этому уже привыкла, — пожала я плечами. — Как к хронической боли. Она не уходит, но ты учишься жить вокруг неё… Лабораторная крыса редко имеет собственное мнение о лаборатории. Но, если спросите, моё мнение неизменно – с идеями о сверхчеловеке, как правило, носятся безумцы, и от этого страдают обычные люди. Те, у кого не спрашивали, хотят ли они быть удобрением для чьего-то величия.

— Немножко прописных истин, — хмыкнула Вера, но без былой едкости – словно соглашалась.

— Меня давно не покидает ощущение, что всё вокруг – это один большой эксперимент, — сказала я. — Слишком много всего происходит, и я не могу ни на что повлиять.

— Ещё как можешь, — возразила Вера. — Думаешь, всё это происходит без твоего участия? Да счас! Просто каждое событие предваряется накоплением критического объёма факторов. И когда веса у них становится достаточно – ход событий сдвигается в ту или иную сторону. Это как гиря, перевешивающая чашу весов. Как… Ну, не знаю. Птицы, которые отъедаются и наконец отправляются на юг… Они не решают лететь, они просто становятся полётом.

Сравнение было довольно неожиданным, но мне было понятно, что она имеет в виду. Она говорила не о свободе воли, а о точке невозврата. О моменте, когда выбор перестаёт быть выбором и становится судьбой.

Поднявшись на холм, я увидела в низине животных – целое множество. Были и крепкие страусо-цапли с вибриссами на головах, что прогнали меня в лес. Были и трёхногие собачки с фасеточной мордой. Странные существа, похожие на пауков-водомерок в полтора человеческих роста, покачивались на длинных гибких ногах, а под ногами у них кипела неразличимая суета. Но… все они смотрели на небо, словно позабыв обо всём на свете. Без страха, без голода – в созерцании.

— И никто никого не убивает, — прошептала я, чувствуя причастность к какому-то откровению.

На той стороне радиоканала царило молчание – Вера и Ваня, вероятно, смотрели через камеру на ту же картину, что и я. Три взгляда были прикованы к одному и тому же видению гармонии, которой в наших жизнях не было никогда.

— Каждый миг неповторим… — прошелестел дядя Ваня. — Хочешь расскажу, что я делал до того, как мы повстречались? До того, как я стал… этим.

Я усмехнулась – без горечи, лишь с лёгкой грустью.

— С чего вдруг? Ты никогда ничего про себя не рассказывал, а я никогда не спрашивала. Мы же, вроде, так договорились?.. Твоя жизнь – это твоя жизнь. А уж сейчас мне тем более по барабану.

Дядя Ваня издал звук, похожий на вздох, и заговорил:

— Когда началась Третья Мировая, я шофёром-дальнобойщиком был…

— Тебе, значит, больше ста? — перебила его Вера.

— Сто восемнадцать… Так вот… Где я остановился?

— Про Третью Мировую, — напомнила я.

— Да… Когда всё началось, я на своём грузовике пошёл добровольцем, развозить хлеб из Томской крепости по окрестным деревням. Туда, где ещё остались люди… Или их подобие. Конец света – это ведь не катастрофа, а процесс. Тяжёлая, ежедневная рутина. Эрозия мира… Встаёшь поутру, и нужно ехать. Плохо тебе, мутит от радпротектора, или восточный ветер облучённую пыль несёт – всё одно надо садиться за руль и ехать, потому что иначе никак. Тебя ждут… Множество людей я видел, которые цеплялись за жизнь. Цеплялись, соскальзывали и не понимали, что не цепляться за жизнь надо, а бороться… Даже когда бороться уже не за что. Просто потому, что это единственное, что отличает тебя от трупа…

Я спускалась с холма, поглядывая на животных. Они то глазели ввысь, то перемещались по долине группками и поодиночке. Иной раз искоса поглядывали на меня,