Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

А сортировку раненых — то есть самую тяжёлую и самую страшную работу, которая есть на войне, — она умела сама.

Без меня. Тридцать лет.

Я ей только воду наладил.

Третий раз был на исходе получаса, и вот он был самым тяжёлым.

Тогда они уже поняли про проход.

Они пустили вперёд восьмерых со связанными в один ряд щитами — не щитами даже, а плетёнками, обтянутыми шкурой, которые у них лежали на вардах, — и пошли не рывком, а шагом, вплотную, упираясь.

Это была правильная работа.

Они дошли до нас и стали давить, и в проходе стало тесно так, что копьё уже не поднять, и всё свелось к тому, кто кого передавит.

Вот тут нас чуть не сломали.

Вытащил нас Кинт.

Он в этот момент стоял во второй тройке и должен был выйти вперёд через сорок секунд.

Он не стал ждать смены.

Он вылез на скальный выступ сбоку — там метра полтора высоты и вполне можно встать, если не бояться, — и оттуда крикнул одно слово, и это единственное слово, которое я в том бою услышал сверху:

— Сюда!

Кричал он не нам. Он кричал им — чтобы подняли головы.

И пока верхние поднимали головы, он бил копьём поверх плетёнок, сверху и сбоку, в тех, кто давил во втором ряду.

Их строй стоял на том, что они упираются друг в друга.

Когда трое из второго ряда сели, первый ряд остался без опоры.

Мы их продавили обратно за двадцать секунд.

Я потом спросил его, откуда он взял.

Он не понял вопроса.

Он не «взял» ниоткуда. Он увидел, что давят, и увидел камень сбоку, и полез, потому что оттуда достаёт.

Двадцать два года и ни одного дня учёбы.

Я после этого перестал ему что-либо объяснять про бой.

Мы потеряли у прохода четверых.

Первым — молодого парня из дома Куннар, во вторую смену, я даже не успел увидеть как.

Второго и третьего — в третью попытку, когда давили.

А четвёртым был человек, о котором я хочу сказать отдельно.

Его звали Ме́тти, ему было тридцать восемь, и это был один из тех пятерых, которые вчера ночью связали троих детей и повезли их в Ниппу.

Один из тех, кого Акар не дал тронуть и о ком сказал: завтра они нам нужны.

Он стоял в третьей тройке. Он вышел вперёд по счёту, отработал свои полторы минуты и не отступил в сторону, когда я скомандовал смену.

Я крикнул второй раз. Он не отступил.

Я потом полгода думал, почему.

Может, не слышал — там было шумно. Может, не мог: там было тесно.

А может, он просто не собирался отступать, потому что вчера при всех вёз чужого мальчишку отдавать и потому что стоял он в двадцати шагах от людей, которые это видели.

Его сняли на второй минуте сверх смены.

Он умер к вечеру, у Дуллы, и я к нему не подошёл, и это ещё одна вещь, за которую мне до сих пор неловко.

А его сын, которому было девять и который сидел в те часы на южных террасах со всеми детьми, потом полгода дрался с мальчишками, если при нём говорили, что его отец вёз Ниссо.

К восходу мы держали берег.

Не заняли — держали. Они были на гальке и у своих лодок, мы наверху, и между нами лежало метров сорок и человек двадцать.

Из двадцати лежавших между нами четверо были наши.

А потом я посчитал остальное, и вот тут цифра оказалась совсем другой.

Убитых у прохода — четверо. У Дуллы к восходу — одиннадцать, из них трое таких, что было понятно сразу: эти уже не встанут.

Считать надо не убитых. Считать надо тех, кто на рассвете стоял с копьём, а к восходу лежал.

Пятнадцать человек из шестидесяти пяти за сорок минут. Почти четверть.

И это при том, что мы, по всем разговорам того утра, победили.

Вирро был жив.

Я его видел с обрыва, когда рассвело: он сидел на корме той варды, что легла на борт, между двумя людьми, со связанными за спиной руками.

Живой, целый, даже, кажется, не битый.

Его никто не тронул за всё то время, что шёл бой.

Я сначала не понял, а потом понял, и понимание было препаршивое.

Они его не взяли в плен.

Они его приняли.

Он вышел на галечник с мешком, как выходил двадцать лет. Он был тем самым человеком, которого они знают в лицо, — он сам мне это сказал накануне, и я тогда не расслышал, что именно он сказал.

Меня они знают в лицо.

Он был для них не старик с берега. Он был тот, кто выносит.

И когда всё пошло не так, они его не убили и не бросили. Они посадили его на корму и приставили двоих, потому что человек, который двадцать лет выносил счёт, — это единственный на всём острове, с кем можно будет говорить, когда это всё кончится.

Они уже думали о переговорах.

Я стоял на обрыве и понимал, что противник, у которого разбиты обе лодки и двадцать один человек на гальке, спокойно готовит следующий шаг, а мы внизу орём и обнимаемся.

Акара я в те часы не видел.

Это я отметил сразу, потому что отмечаю такое всегда.

Его не было ни у прохода, ни на террасах, ни у Дуллы. Его людей — четверых из его дома — тоже.

Я спросил один раз у пробегавшего мимо мальчишки. Тот махнул наверх. Наверху был источник.

Я тогда решил, что он там, где ему и положено