Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

— Там мой сын.

Я его отпустил.

Дальше всё пошло очень быстро, и я расскажу коротко, потому что подробностей я не помню — я в тот час перестал считать, а когда я перестаю считать, у меня и память работает плохо.

Четырнадцать сверху пошли вниз.

Не к обводу — обвод им был не нужен, они видели, что он закрыт, и лезть на стену вчетырнадцатером против девяноста никто не станет.

Они пошли в посёлок.

По верхней улице, вниз, к нижнему ряду — то есть туда, где не было ни стен, ни ворот, ни организованной обороны, потому что вся организованная оборона в этот момент стояла у берега.

Там были пустые дома.

И там были люди, которые не успели уйти.

Первую крышу подожгли на площадке у чаши — чью-то навесную из тростника, просто потому, что она была под рукой и потому что дым сверху виден отовсюду.

Это был не поджог посёлка. Это был сигнал своим внизу: мы наверху.

Вторую и третью подожгли уже в верхнем ряду.

А дальше пошло само, и пошло оно вниз, и это единственное, за что я в тот день был благодарен штилю и одновременно его проклинал.

При ветре огонь ушёл бы по склону вверх и выжег голый камень над посёлком, и всё кончилось бы тремя крышами. Ветра не было.

Кровля тут — тростник по жердям, сверху обмазка. Она горит не пламенем, а кусками: обмазка трескается, жерди прогорают, и целые пласты горящего тростника сползают с крыши и падают вниз — на проход, на лестницу между ярусами, во двор.

А проходы между ярусами идут сверху вниз, и они узкие, и по ним всё скатывается.

Первый пласт упал в проход второго яруса и лёг на поленницу. Второй попал на навес соседнего двора. Третий проехал по лестнице и остановился у стены нижнего дома, и стена была из тростника снизу, потому что там пристроен закут для коз.

Никакой стены огня. Никакого вала. Просто сверху вниз, кусками, по одному, каждые несколько минут, в четырёх местах сразу — и к полудню верхний ряд горел весь, а нижний занялся в двух точках.

Мы дрались с ними по улицам сорок минут, и это были самые честные сорок минут за всю ту ночь.

Восемь человек и я.

Против четырнадцати.

Занятие про бой в населённом пункте у нас было на пятом курсе, и Гуляев на нём единственный раз за все годы нарисовал мелом на доске картинку — кривой квадратик с закорючками, и все ржали, потому что рисовал он отвратительно.

Я в тот час стоял в проходе второго яруса и пытался вспомнить, что он говорил.

Вспомнилось три куска.

«Не держите улицу».

«Считайте не метры, считайте…» — и дальше провал. Я знал, что там было слово, и знал, что оно короткое, и не мог его достать, и это меня в ту минуту бесило сильнее, чем четырнадцать человек наверху.

И третье, целиком: «вас выдавят обязательно; ваша задача не удержать, а сделать каждый угол дорогим».

Слово я вспомнил через двое суток, лёжа на камне у обвода.

«Минуты».

Считайте не метры. Считайте минуты.

К тому времени я это уже делал двое суток подряд и без него.

А про углы я вспомнил сразу, и вспомнил целиком, потому что это было главное.

В посёлке не воюют за улицы. В посёлке воюют за углы. Угол — это то, из-за чего вас не видно и откуда вы видите: каждый поворот, каждый простенок, каждый выступ. Тот, кто держит углы, бьёт первым, потому что противник выходит на него, а он не выходит ни на кого.

Посёлок стоит террасами, и террасы соединены проходами.

Улицы тут идут вдоль, опоясывая склон. А сверху вниз, с яруса на ярус, ведут проходы: короткие лестницы между домами, шириной в два-три шага. Их четыре.

Я их пересчитал в третий день на этом острове, когда гулял дураком-чужаком и запоминал, куда ходят люди.

Четыре прохода — это четыре узких места.

То же самое, что у берега, только вчетверо.

Мы держали каждый примерно по десять минут.

Схема была та же: двое в проходе, остальные за ними, смена по счёту. Только нас было девять, на смену выходило по двое, и стоять приходилось дольше.

На первом проходе мы взяли одного.

Взяли не мы — взяла баба с крыши.

Я весь месяц объяснял всем подряд, что в узком месте самое опасное — это верх, и что с крыши на голову можно уронить что угодно. Они это выучили применительно к чужим крышам. А тут крыша была своя, и на ней сидела женщина лет тридцати из третьего дома, и когда их передний упёрся в наших, она подняла угловой камень с обмазки — килограмма на четыре — и уронила его вниз с трёх метров.

Он даже не смотрел вверх. Он смотрел на копьё.

А она потом свесилась через край и спросила у меня — деловито, безо всякого торжества, — бросать ли второй или приберечь, потому что это угловой камень, а без углового крыша потечёт.

Я сказал: приберечь.

Она кивнула и села обратно, и весь остаток боя просидела на своей крыше, охраняя угловой камень от меня.

Второй раз им это не удалось: они после этого выделили двоих смотреть на крыши и больше не подставлялись.

За то, чтобы противник выделил двоих из четырнадцати на охрану верха, я в тот момент отдал бы многое. Оказалось, это стоило одного камня и одной женщины, которую я даже не знал по имени.

Отходили не тогда, когда продавливали, а до того, как продавят.

Я отсчитывал и командовал отход, и первые два раза мои встали и не пошли, потому что человек, который дерётся и ещё держит, не понимает, зачем отступать.

Второй раз я