Бездна и росток - Dee Wild

— Вы и мальчика в это втянули? — тихо спросила я.

Молчание. Володымыр отвёл взгляд.

— ГОВОРИ! — рявкнула я. — Зачем вы его впутали?!

— Мы любим, когда он смотрит! — выпалила Фергана. — Только и всего!

— Ну, не только смотг’ит, — затравленно проблеял толстяк, но тут же споткнулся об испепеляющий взгляд Ферганы. — Ты же сама…

— Заткнись, ублюдок! — прошипела она и вдруг осунулась, почернела, как пепел, будто постарела сразу на десяток лет.

Блуждающий взгляд мой зацепился за полку, на которой в порядке возрастания размеров стояли белые, отполированные черепа. Восемь штук разных размеров. Не было лишь детского, которым они планировали дополнить эту «коллекцию». Или был?

Волнами ночного кошмара на меня накатывала тоска. Тошнотворный ужас. Не метафорический, а физический – острые шипы один за другим пронзали сердце, кровь замерзала в жилах.

— Вы их сожрали? — тихо вопросила я.

— Не полностью, — промычал Володымыр. — Остальное в подвале, в мог’озилке.

— И нас тоже на съедение? — Я смотрела на него, не в силах осознать это.

— Да я пг’осто… — торопливо лепетал толстяк. — Клянусь Степаном Бандег’ой, мы давно уже завязали с этим… Мне пг’осто хотелось сделать дг’угу подаг’ок на день г’ождения. — Он неопределённо кивнул на дверь. — У нас с ним завтг’а, в один день…

— Вы хоть понимаете, что делаете? — я едва слышала саму себя, тело разбирала дрожь, пистолет в руке ходил ходуном. — Кто-то вкладывает жизнь в человека… Растит его, бережёт. А потом такие, как вы, хотят надругаться над ним и сожрать его?

Алиса стояла позади меня, и взгляд её, казалось, сейчас начнёт прожигать стены.

— А что, у вас на Земле, в стг’анах пег’вого миг’а педофилия давно уже в г’амках закона, — с неожиданным подростковым вызовом произнёс Володымыр. — А каннибализм – это всего лишь пищевое пг’едубеждение. Чем мы хуже?

— Что ты такое несёшь, мразь? — губы мои брезгливо скривились.

— Да, в Севег’оамег’иканских Штатах… В Скандинавии, — принялся загибать пухлые пальцы жирдяй. — В Бг’итании… Я читал, всё это в откг’ытых источниках лежит… Там уже давно полная свобода.

— Включи голову! — у Ферганы вдруг прорезался хриплый, убеждающий голос, она лихорадочно сверкала глазами, готовыми выпрыгнуть из глазниц. — Здесь можно ВСЁ! Никаких законов, никакой морали! Это и есть настоящая свобода! Оставайся с нами! Плевать на Дэна, он всё равно был уродом, к тому же он бил моего ребёнка! Пусть он сдохнет! Самое главное, что мы будем жить дальше! Ты только… Ты только убей его, пока он не обратился…

— Мы их не мучали! Мы… мы их любили! — Жирдяй внезапно перешёл к оправданиям – и от каждого его слова становилось всё гаже. — Пег’ед самым… мы им кололи самое лучшее! Они были в эйфог’ии. Это был пг’аздник! Мы пг’аздновали жизнь – их жизнь пег’еходила в нас! Это же… кг’асиво…

Я смотрела на них и не могла понять, как вообще такое возможно. То, что они говорили, не поддавалось никаким оценкам. Как может мироздание оправдать существование подобных монстров? Холодная и твёрдая суть вещей обжигала, словно кислота в моём желудке. Эти адские твари были намного, намного хуже всего того, что я когда-либо встречала.

И этими нелюдями оказались некогда люди…

— Оставаться с вами? — Моё горло сжалось от спазма. — Чтобы насиловать детей, а потом пожирать их? Вы в своём блядском сатанинском притоне стали хуже любого мертвеца. Рядом с вами они… чистые.

— Оставайся с нами, — увещевала женщина. — Мы будем жить, как короли, никто не будет нам указывать! А девчонка… Детям всё равно тут не выжить! Этот мир не для детей!

— Мы пг’осто хотели есть! — сорвавшимся голосом выкрикнул Володымыр, примирительно протягивая в мою сторону пухлые руки. — Обещаю, мы больше даже не подумаем тг’огать детей!

«Но вы же уже подумали. И не просто подумали, а уже продумали всё».

— Хотели есть? — ненависть сковала меня, и лишь палец на курке жил своей собственной, железной волей. — На, сожри, мразь!

Выстрел грохнул в замкнутом пространстве. Жирный нелюдь с визгом схватился за низ живота и рухнул на пол, извиваясь в нарождавшейся луже крови. Фергана, загородив лицо руками, приготовилась получить следующую пулю. Пулю, которой не было.

Кровь сочилась из пореза, но я не чувствовала боли – только холодную, стальную ярость. И уверенность. Совсем как тогда, когда я прикончила своего первого нелюдя, Маккейна. В несколько шагов я преодолела коридор, схватила за шиворот бездыханного Инея и волоком потащила его по шершавым доскам. Уже на полпути бренное тело засипело, словно пробитая шина, и стало подавать признаки жизни.

«Так быстро?! Неужели вирус захватил его мозг за считанные минуты?! Но почему?!»

Бросив тело посреди комнаты, я перешагнула через него и в последний раз взглянула на людоедов. Стрелять было больше нечем. Впрочем, они об этом не знают, поэтому я вскинула пистолет и прицелилась в голову стоящей твари. За прошедшие секунды она, кажется, успела взять себя в руки, и теперь смотрела прямо в дуло с неким подобием спокойствия.

— Ты готова встретить свой конец, паскудное отродье? — голос мой был низким и ровным.

— Будь человеком, — глухо выдохнула она. — Дай хоть с сыночком попрощаться…

Толстяк всё так же верещал на полу, хватаясь за брюхо, а Иней уже неуклюже возил по полу руками, рычал и отрыгивал на пол какую-то бурую слизь. Наркоманка стояла, прижав руки к груди. Её глаза, широкие и стеклянные от ужаса, метались между дёргающимся на полу Инеем и дулом моего пистолета. В них читалась не мольба, а отчаянный, животный расчёт: «Выстрели же, выстрели раньше, чем он встанет!» Рядом с ней, корчась от боли в чреслах, пыхтел и рыдал толстяк-людоед.

— Каким ещё сыночком? — я вскинула бровь. — Нет его у тебя больше. Он в аду, который ты сама для него соорудила. А я поступлю максимально человечно. Избавлю мир от тебя.

Я плавно нажала на спуск. Фергана вскинула руки, готовясь к удару.

Щёлк. Сухой, бесплодный звук. Щёлк. Ещё один. Щёлк. Боёк бился в пустоту. Четвёртый щелчок прозвучал уже в полной тишине – Фергана замерла, и её мозг, наконец, обработал информацию. Пистолет пуст. Её глаза, сперва округлившиеся от непонимания, медленно наполнились леденящим, всепоглощающим осознанием. Челюсть отвисла, губы беззвучно шевелились, словно