Искатель - Джеймс Смайт

не знают, как себя вести. Он нервничал меньше меня, меньше стеснялся: его тело и манера держаться позволяли такую роскошь, он был как статуя – и подстраховывал меня, придавал уверенности. Он смотрелся лучше меня, но он был крутым парнем, а мой статус поднимало само его общество. За ним была внешность, обаяние, а я умел говорить за себя. Я был идеальным вторым пилотом. Я так себя поставил, что рядом с ним не чувствовал себя не на своем месте. Мы обсуждали усы Арлена – он их тогда закручивал кверху, как бригадир времен Первой мировой в кино, – и еще говорили про Эмми, о том, как она держится.

«О, я ей не ровня», – сказал, помнится, Квинн и солгал, и оба мы об этом знали. Думаю, чтобы меня не оттолкнуть. Хвастунов никто не любит. Я целую неделю не заговаривал с Эмми, кроме как на совместных заданиях. Мы разговорились только на второй неделе, когда группу немного подсократили.

Большая часть экипажа ест в главном зале. Ванда в душе – она так расстроена смертью Арлена, что Эмми посоветовала ей расслабиться, попробовать остыть, – а остальные стряпают, разогревают пищевые батончики. Я слышу, как они распивают вино – мы припрятали несколько бутылок на несколько разных поводов – и шампанское на полпути, само собой, – и они снимают фильм для Земли, снимаются всей толпой. Центр в ответе просил нас не упоминать Арлена – сказал, чтобы мы изобразили счастливый вид, улыбались, ликовали, желали всем самого лучшего. Мы бились с этим несколько минут, пока не заговорил Гай, взявшийся послужить гласом рассудка.

«Нехорошо начинать с трагедии, – сказал он. – Подумайте, что мы собой воплощаем? Черт побери, подумайте хоть немного не только о себе».

«Это новая эпоха открытий», – сказал Квинн, обращаясь ко всем, кто смотрел нас дома, – к миллионам, а может, и миллиардам, приникшим к телевизорам, чтобы увидеть, как далеко мы зайдем и что там найдем. Вышло довольно слащаво, но думаю, он помог и нам самим в это поверить. Когда мы закончили и отправили запись, потом весь вечер обсуждали, что подумают о ней дома. Мне слышно, как все они вспоминают родных. Мы все кого-то потеряли – кого-то близкого и любимого.

«Думаю, не потому ли мы все рвались в космические кадеты», – пошутил Квинн. Помнится, Эмми особенно старательно смеялась его шутке – она подтверждает, что память моя не врет, ее голос разносится по коридорам, отражается от обивки стен – хохочет, словно нет в мире никаких забот. Они снова говорят об Арлене. Не помню, чтобы это было так жалко, но траур со стороны всегда хуже смотрится, да? Я теперь почти не вспоминаю об Арлене. Другой я рассказывает о Елене, не упоминая главное: почему она от меня ушла, что мы друг другу наговорили, что было до моего ухода в экспедицию, – потому что не хочу ничего менять в сложившейся картине. Гай надо мной смеется.

«Всякий скажет, что в разводе не он виноват, – фыркает он. – Никто не скажет: конечно, наш разрыв – моя вина. Всегда виноват другой, и мы готовы что угодно наговорить, лишь бы не правду». Остальные с ним не соглашаются, вступаются за меня, а я молчу, давая им сказать. Квинн советует ему быть тактичнее, мол, это несправедливо. Эмми, защищая меня, чуть не срывается на крик.

«Всем нам бывало больно, – обращается она к Гаю, – хватит быть таким засранцем!»

Он отшучивается, хлопает меня по плечу и говорит, что он не всерьез. «Ты же понимаешь, да? – Он обращается к остальным: – Он понимает».

Я слушаю разговор дальше – как они обходят больные места, как стараются не проговориться. Часу не прошло, а они будто совсем забыли об Арлене. И только когда мы собираемся по койкам, Эмми снова о нем заговаривает – как бы невзначай, мол, жаль, что он не увидит этого вместе с нами, что он бы так гордился и что она надеется, что ему воздадут почести, когда мы вернемся, – и тут Ванда плачет.

«Нам спать рядом с ним, под этим его взглядом?»

«Я закрою глаза», – говорит Квинн и просит команду отвернуться, а сам открывает койку Арлена и делает что надо. Герой.

«Готово», – говорит он, словно больше ничего и не требуется.

Ванда успокаивается; остальные – Квинн, Гай, настоящая Эмми и другой – настоящий? – я укладываемся спать. Вот и Ванда замолчала. Я не запомнил той первой ночи – спал я или нет. И сейчас, вслушиваясь, не могу определить.

2

В основной части корабля, где расположена кабина и жилые помещения, шум двигателей почти успокаивает – или успокаивал. Ровное гудение, гул, про который известно, зачем он нужен. Пока длилась эта легкая вибрация, жили и мы, эта мысль внушала уверенность. К тому же мало-помалу к этому привыкаешь – через несколько дней мы совсем перестали об этом говорить. Но здесь, в кладовой, стены будто трясутся. Я собрал ремни, прикрепил их к полу за ящиками, продел в стандартные крепления крюки карабинов и пристегнулся. Лег и пристегнулся к месту – теперь вибрация во мне, я весь трясусь: и зубы, и кости. Нога ноет, и ноет спина, и я дрожу, и мне больно.

– Не могу, – говорю я вслух. Мне кажется, что я держался так долго; сначала один, пока они умирали друг за другом, и здесь, сейчас, – второй раз либо смотреть, как они умирают, либо взять на себя ответственность.

* * *

Мне не уснуть. Я лежу на полу – или чуть выше: большая часть тела соприкасается с жестким металлическим настилом, а остальное парит под ящиком, будто я в перевернутой постели, только без всего остального вроде традиционного матраса. Если надолго замереть, кажется, те части, что прижаты к ящикам, отрываются, отделяются. Такого раньше, в первый раз, не было. Они, в главном зале, лежат по койкам пристегнутыми. Силы тяжести у них нет, но есть буферные конструкции, удерживающие тела. В наш учебный курс входило – вы не поверите! – умение спать в замкнутом, тесном пространстве. Поначалу спали в обычных кроватях под резиновыми рамами, потом кровати приподняли, как будто мы пациенты в больнице, а положением кроватей заведуют специалисты. Нам объясняли, что надо экономить место: койки на корабле будут расположены под углом, как если бы мы спали сидя.

«И кровоток в таком положении лучше», – говорили нам, хотя Эмми всегда уверяла, что это они врут.

«В медицинской части много лжи, – как-то сказала она мне. – Страхуются, а когда ты не