Искатель - Джеймс Смайт

испытываем сильные чувства по этому поводу, – говорит я, – он умер благородной смертью. – Что с ним случилось, мы не объясняем, только говорим о неполадке и что доставим его тело на Землю для погребения. – Мир его праху», – говорю я, а дальше идет его фото из досье с наложением дат рождения и смерти.

Потом мы вернулись к работе; помню, потому что иначе нельзя было. Нет покоя нечестивым.

Наш полет не прерывался, кроме случаев, когда приходилось отключить двигатели для принудительной остановки – что-то починить или проверить, или просто когда нам хотелось. Расход энергии и горючего нас не волновал, мелочь. Однако для остановки требовалось разрешение Гая. То, что я делал, когда остался один (что я буду делать?), то и дело отключал двигатели – нет, такое было редкостью.

Сейчас меня глушит шум двигателей – заглушит, если я нашумлю невзначай. У меня зудит подбородок, я скребу щетину и волнуюсь, не слышно ли шуршание. По правилам нам полагалось на видео быть презентабельными. Со временем все на это наплевали, но поначалу мы брились и подстригали волосы, а Эмми красилась, говоря, что это важно. А в обычные дни не утруждали себя. Сейчас мне больше всего хочется побриться и отмыться – я провонял потом после стазиса и того, что со мной было, – и мне хочется все перезагрузить. Я умираю от голода и шарю в ящиках, где обнаружились несколько завалявшихся пищевых батончиков, но озноб от еды не проходит, а еще есть бутылка воды – чистой, фильтрованной, – и я пью, но горлу легче не становится, и мою горячку не остужает, как и желания вернуться к тому я, кем я был. За всем этим я только и думаю о бороде, которая мне вовсе не к лицу, она подошла бы лицу пожестче (вроде Арлена), и мне все время хочется ее поскрести, подергать. И надо бы подстричь ногти – когда чешусь, я царапаю себе лицо. Обкусать их я не могу, потому что не уверен, что зубы выдержат. Надо от этой бороды избавиться, решаю я, надо ее срезать. Прежде это бы говорила гордость, или забота о себе, или самоуважение. Прежде личная гигиена меня не занимала.

Третий день подготовки был одним из самых трудных. Нас оценивали психологи: по одному уводили к себе в комнатку и показывали картинки, задавали вопросы.

«Что вы чувствуете при виде долгой темной дороги?»

«Звук текущей воды вас пугает или успокаивает?»

«Что важнее: цель или рассудок?»

Допросы длились часами – один на один с безымянными врачами в серых комнатушках. И завтракать пришлось поодиночке, сэндвичи нам вручили в запечатанных пластиковых упаковках. С чем сэндвичи, на упаковке не значилось, и разобрать было нельзя: с какой-то подкрашенной пастой вроде намазки для бутербродов. Я, еще не откусив, понял, что это проверка, что за мной наблюдают. «Что такое доверие? Что означает – брать?»

Когда закончили, я сидел в пристройке, ожидая, что дальше: отпустят нас или будет что-то еще. Эмми вышла следующей, села рядом со мной на жесткую белую скамью и спросила, как я провел день. Мы сравнивали вопросы и ответы.

«Думаешь, за нами и сейчас наблюдают?» – спросила она.

«Если нет, то я Папа Римский».

Это ее насмешило.

«Впервые слышу, – сказала она. – Это что такое?»

«Старая поговорка. Мои родители так говорили».

«Папа Римский…» – Она улыбнулась, и мы еще поболтали, пока не вышел Квинн. Он подсел к ней с другой стороны, перехватил разговор: такая у него была роль – лидера.

Я шарю по коробкам в поисках бумаги, чтобы записать все, что запомнил с первого раза. Точных дат не помню: после гибели Гая мы перестали отсылать репортажи в центр, потому что они размечали дни стоп-сигналами, напоминали нам о времени – хоть сколько-то, я тогда совершенно утратил ощущение дня и ночи. Квинн те несколько дней, пока был жив, пытался спать строго по часам, но я это совсем забросил, спал, когда устану. Эмми… насчет Эмми не помню. Я набросал примерную хронологию событий, что когда случилось, начиная со смерти Арлена. Гай – через пять дней после Ванды. Квинн – примерно через день после Гая. А Эмми я усыпил на следующий день. Я пытаюсь припомнить, сколько дней провел здесь после того – сколько прошло, пока все рассыпалось. Кажется, так долго – как целая жизнь или сотни жизней.

«Всего два дня прошло, – соображаю я, – как корабль…» Я пытаюсь считать в обратном порядке, перебираю дни – и для практики, и чтоб справиться с собой, – но не справляюсь. Рядом со своим именем я вписываю семерку – хотя, может быть, там было всего три, а могло быть и пятнадцать, не могу сказать. Я несколько раз вслух перечитываю имена, отсчитываю дни на пальцах, как будто точно запомнил, что было, как будто подсчет что-то изменит. А дальше дыра – зазор между тем, что было, и теперь, когда пострадало мое тело, а я заболел (дрожу, трясусь, потею) – и снова проснулся.

У них в главном зале кресла с ремнями, чтобы прижимать их к сиденью. И постели с бортиками, с резиновыми подставками, чтобы не свалиться, чтобы ничего не случилось, чтобы держать их в рамках и дать максимум оптимального отдыха, и одеяла на липучках для тепла и ощущения, что они в обычной постели, что спят; и возможность разогреть пищевые батончики, и выбор вкусов для разнообразия; и пить можно не только переработанную воду; и есть тренажеры, можно пристегнуться к гребному или к силовому, и во что-то упереться, и ощутить настоящую нагрузку, давление, почувствовать, как работают мышцы, сопротивляясь не только отсутствию тяжести, как давят друг на друга, нагружают кости, не дают суставам потихоньку расслаиваться; и компьютеры, чтобы отправить сообщение на Землю и принять ответ, написать родным, друзьям и услышать, что те здоровы и благополучны, и поговорить с наземным центром управления, заверить, что все идет гладко, получить указания, услышать, что и на том конце все хорошо; и есть с кем поговорить, даже если те люди на самом деле не рядом, даже если при нормальном общении никто бы их в друзья не выбрал, но сама возможность беседовать, спорить, ссориться, обсуждать и видеть других людей, просто убедиться, что они не одни; и у них есть Пузырь, и кабина, и возможность видеть, где они, по-настоящему оценить свои достижения, своими глазами увидеть то, что никто еще не видел – разве что в записи, зернистой и какой-то ненастоящей, потому что это надо видеть невооруженным глазом, чтобы по-настоящему прочувствовать; и у них есть с