Искатель - Джеймс Смайт

все человечество, весь мир, объединят, сведут воедино, – правительства, скорее всего, откажут в финансировании. Вот они чего добивались – возобновления настоящей космической программы. Вернуть славу белых времен. Полет продали, заложили, разделили между корпорациями-партнерами, и каждая минута его попадала в эфир. Выпускались трейлеры с анонсами первой части – миру сообщали о строительстве корабля, о технологиях, о команде.

Когда до разных новостных агентств дошло, что в экипаж хотят включить репортера, за этот шанс ухватились все. Для начала проходили собеседования – печатные и видео на равных, чтоб по справедливости, – а потом нас отсеяли. Когда я рассказал всем, что попал в шорт-лист – напрочь нарушая договор, но ведь то были ближайшие друзья, родные, – в честь меня устроили праздник, и мне весь вечер рассказывали, как мной гордятся, что мне предстоит совершить что-то немыслимое. Я твердил Елене, как это изумительно, как я счастлив.

«Рада за тебя», – только и сказала она.

Утром я слышу сквозь стены голоса просыпающейся команды – они переговариваются, берутся за дела. На секунду, притворившись перед собой, будто забыл, я слушаю их, как старинный радиоспектакль. Актер, исполняющий мою роль, так хорош – как настоящий. Если не знаешь, ни за что не догадаешься.

У них это третий день. На третий день мы записали еще несколько интервью, отослали домой еще несколько репортажей и усердно делали вид, будто не раздражаем друг друга. Совсем одни, еще не оправившись после смерти Арлена, мы то и дело стукались лбами. Все проснулись не в настроении. Я слышу, как огрызаюсь на Ванду, сказавшую, что не хочет нового интервью: напоминаю ей, что это прописано в обязанностях по договору, что она на это согласилась, – и слушаю, как она коротко и сухо выкладывает мне факты. Я забыл, что она так говорила потому, что терпеть не могла, когда ей что-то навязывают, а не потому, что была такой. В смысле, тут есть связь, но она была холодней перед камерой, когда объектив смотрел ей в лицо. Я прошу ее чем-то заняться, чтобы на видео выглядеть занятой, чтобы люди дома увидели, как это смотрится. Она берет салфетку, плывет к столу и начинает его отскребать.

«Все это ненастоящее», – говорит она. Она на грани слез, вот-вот расплачется. Пока я ее расспрашиваю, цепляется за стол, и мне слышно, как срывается у нее голос. Тот я, что с ней говорит, фыркает. Мы с ней не в ладу. По-моему, Ванде никто из нас не нравился. После ее смерти так просто было все это переписать. В моей реальности она была неприятной особой. Почему мы прозвали ее Юнгой? Потому что она нас чуточку злила, потому что мы были старше, лучше подготовлены, более уважаемы, более признанны. Потому людям и дают клички.

Все точно так, как было в первый раз, и совсем не похоже на то, что мне помнится.

Подкладка. Так я себя чувствую здесь, между стенами, – подкладкой для чего-то куда более важного. Я прижат электропроводкой, нагревателями, водой – источниками всего необходимого для корабля. Здесь темно, только в вентиляцию пробивается свет – по этим огонькам я ориентируюсь, а еще по голосам, доносящимся через каналы кондиционеров. Я могу ползать по всей длине корабля, от помещения к помещению; до самых двигателей, где подкладка становится слишком тонкой, мне не протиснуться. И дальше жилых помещений мне не пробраться: у кабины опять слишком тесно и высоты не хватает. Местами – за койками, над столом, над раздевалкой у шлюза – можно выглянуть в вентиляционные решетки – прижаться к стене и заглянуть. Я все вижу – вуайерист, футуристическая версия любопытной Варвары. Я целыми днями украдкой подслушиваю разговоры, проигрываю их в голове, пытаюсь вспомнить, как там было дальше: я ли вел беседу или позволял себя вести.

Я заглядываю в вентиляцию. Мне виден стол, за которым, пристегнувшись, обедает экипаж. Мы только что отправили передачу с Квинном в главной роли («У него подбородок словно создан для телевидения, – шутит Гай, – такой хорошенький, паршивец») и едим брендовые кушанья – бургеры в виде компактных батончиков, – и пьем из картонок с полупроницаемыми клапанами, и говорим о доме. Начинает Ванда, ее расшевелил Гай:

«У меня папа умер, а мама вернулась домой, в Корею. Может, она увидит это по телевизору и… не знаю, увидит и поймет, что я чего-то стою?»

«Ты на это пошла, чтобы что-то доказать? – спрашивает ее Квинн. Она кивает, мне из-за решетки видно, как двигается линия подбородка: собирается морщинами, напрягается. – Потому что она, ну, увидит это – увидит тебя здесь, наверху, – и подумает: „Ого, она чего-то стоила“? – Он это произносит чуть ли не с недоверием. – Чертовски сложный способ послать родителей на хер. – Он, кажется, всерьез рассержен. Эмми прокашливается, чтобы сбить настроение, но я вижу только подбородок Ванды, все еще в морщинах. – Я здесь не для того, чтобы кому-то что-то доказывать, – говорит Квинн. – Я хочу сделать что-то хорошее, что-то стоящее».

«И я тоже», – говорит Ванда.

«Ладно-ладно, пусть так».

Мне слышно, как он пьет, хлюпает.

«А ты как в это влип? – Это Гай сворачивает на другое, переключается на Квинна. Про него трудно было сказать что-то однозначное: сейчас он ярится, всем противоречит, через секунду целеустремлен и увлечен, а вот он всех успокаивает, возвращает равновесие, еще через одну – отчаянно пытается все обнулить. – Ты всегда был таким милашкой-пилотом?» Вопросы инквизиторские, а он делает вид, что шутит, что все это пустяки. Отвечай не отвечай, Гаю так и так весело.

«Начинал в индийской военной авиации, потом в британской. Двойное гражданство. Потом кое-что помельче, на частном финансировании, пока меня не сцапали большие дяди».

Мы пересказывали свои истории по многу раз, снова и снова.

«Мать хотела, чтобы я повоевал в воздухе. Ей казалось, это славное занятие, потому что так погиб мой отец. Он заслужил почести, а я нет. После ее кончины я перешел в маленький проект, тихое дельце на американском финансировании, и ушел из армии. Всегда ненавидел военных».

На это мы ничего не отвечаем, потому что Арлен армию любил, и Ванда тоже. Они оба ради нее жили, и разговор, размотав эту цепочку, мог закончиться только слезами.

«Так что, завтра делаем остановку?» – слышу я себя.

«Ага, для осмотра обшивки».

Это была первая остановка по графику, и мы так волновались, что с трудом держали себя в руках.

На подготовке нам о силе тяжести – и о переходе от невесомости к внезапному ощущению твердой опоры под ногами – почти не говорили.

«Это будет странное чувство, –