Искатель - Джеймс Смайт

«Похоже, ты там не скучаешь», – сердито сказала она, будто откусывая слова. Забавно: иногда, в напряженные моменты, у нее словно бы прорезался акцент, намек на греческий, как у ее матери. Она никогда там не жила, ничего такого – только акцент.

«Это точно, – сказал я ей. – А ты как?»

«Здесь все по-прежнему, – сказала она. – Тот же старый Лондон».

«Я скоро вернусь. Встретишь меня в Нью-Йорке?»

«Сколько ты думаешь пробыть в Нью-Йорке?» – Вопрос был с подтекстом, на такие не бывает правильных ответов. Во всяком случае, честных правильных ответов.

«Несколько недель».

«Я подумаю», – сказала она.

Когда я вернулся в бар, Эмми из бутылки черной самбуки, которую американцы вряд ли пробовали, разливала по рюмкам густой, темный и пахучий напиток.

«Ты эту дрянь пивал и раньше, – сказала она. – Точно знаю».

Она поманила меня к себе, вручила рюмку, и на счет «три» мы выпили – сперва мы с Эмми, потом почти все, кто с нами готовился. К ночи, когда бар закрыли и пришлось расходиться по постелям, потому что вокруг отеля ничего не было, он строился для конференций, а не для городка, Эмми спросила, не хочу ли я зайти к ней и продолжить попойку.

«У меня там мини-бар, и я найду ему применение», – сказала она.

«Не могу», – сказал я. Хотел сказать: «У меня Елена», но не сказал. Эту часть фразы проглотил.

«Конечно, – кивнула она, – трудный день и все такое. Может, в другой раз. – Она взяла меня за руку, пожала. – Я уже даже не переживаю, попаду ли на корабль, все равно был такой трип!» Я, лежа в постели и пытаясь заснуть, только и думал, как мало она похожа на врача – скорее, на друга, на любовницу, на мечту.

Я наблюдаю за собой: с видеокамерой, чисто выбритый, без шрамов и боли, выспавшийся и даже не догадывающийся, что я на него смотрю, он занимает место за столом, пристегивается и слушает, как беседует за едой экипаж. Он всегда умел слушать. Его расспрашивают обо мне, о моем прошлом.

«Ну, ты не из разговорчивых, – говорит Гай. – У нас все выспрашиваешь, а о тебе мы почти ничего не знаем». Он знает про Елену, и чем я занимаюсь, и откуда я. По-моему, этого достаточно. Тот я отшучивается.

«Ты знаешь, как я к тебе отношусь», – игриво говорит тот я, и за столом все смеются.

«Ладно, но надо бы и у тебя взять интервью, верно? – Он отламывает от своего батончика, забрасывает кусочки в рот, жует, не закрывая рта, говорит с набитым ртом. – В смысле, ты из нашей команды, и тебя тоже надо увековечить, так? – Я молчу. – Значит, после ужина снимаем тебя». – Он усмехается – у него такая улыбка, что еда во рту не мешает, и я вижу крошки у него на губах.

После еды он, верный слову, отбирает у меня камеру.

«Как она работает?»

«Для новой записи нажми вот эту кнопку, – показываю я. – А вот здесь наводится на резкость».

«Разве не автоматически?»

«Автоматически тоже, но если понадобится».

Он даже не прикасается к кнопке фокусировки и зума. Наводит и снимает. Он не о фильме думает.

«Расскажи нам немного о себе, – говорит он. Остальные остались за столом, не отстегиваются, смотрят. И ничего не говорят, даже не реагируют. Предоставили все Гаю. – Где ты рос?»

«В Лондоне, – отвечаю я. – В Западном Илинге».

«Родители?»

«Гарет и Эрика. Учителя. Умерли».

«Женат». – Вроде бы утверждение, но в голосе вопрос – прощупывает. Это я помню. Помню, тут он меня взбесил: что-то знает и таким способом дает мне понять. Эмми хлопает его по плечу.

«Хватит вопросов, Гай».

«И с меня хватит, – говорю я. – Я каждый день веду этот чертов дневник для веб-сайта, там обо мне знают более чем достаточно».

Гай со смешком опускает камеру.

«Ладно», – говорит он. И выходит, возвращается в машинное отделение. Ванда встает из-за стола.

«Я с ним поговорю, – обещает она. – Просто ему здесь все опостылело. Нам говорили, что это всех зацепит, да?»

И это я запомнил. Помню, как, убирая камеру, гадал, почему Эмми на меня не смотрит. Я перегнулся, ловя ее взгляд, но она разглядывала собственные ладони, пряжку ремня, стол – лишь бы не смотреть на меня.

Я подогнал ремни своего костюма, чтобы служили креплениями на подкладке – эти крепления не предназначены для меня, но их можно перестроить по-новому. Приходится немного убирать длину, так что они натягиваются, зато теперь я могу хотя бы сесть – все еще пристегнут, но и не совсем летаю. Я принимаю таблетку, потому что вспомнил, что несколько часов не принимал, прижимаюсь спиной к стене и пытаюсь заснуть, хотя экипаж еще не лег: сквозь решетку сочится свет, я мог бы выглянуть, если бы не так устал, и мне слышно, как Квинн напевает песенку двадцатилетней давности, я ее почти забыл, а он помнит все слова. Я снова засучиваю штанину, осматриваю ногу, но на ней никаких следов, никаких отметин. Я щупаю ногу, скребу ногтем, но от таблеток весь онемел и ничего не чувствую.

Мне надо бы спать, а я не могу. Закрыв глаза, вижу просочившийся свет, слышу голос Квинна даже тогда, когда все они должны были улечься, – все та же песня, одиночная строфа снова и снова прокатывает над моей головой – не то чтобы рефрен, а скорее волна слов, смывающая все, что могло бы прийти в голову. Я пробую отсчитывать задом наперед от ста, дыша в такт, как учила Елена, когда мне не спалось: дышать синхронно счету, – но от этого только снова вспоминаю о ней. А когда я думаю о ней, уснуть нечего и думать. Я закрываю глаза, сопротивляюсь, пытаюсь двинуться дальше, забыть, нырнуть в безмыслие и сон, который мне так нужен.

– Почему я не говорю им, что я здесь? – спрашиваю я в темноту. – Почему молчу?

Я принимаю еще болеутоляющего и закрываю глаза, но все вижу самого себя, сражающегося с бессонницей.

– Почему я сюда вернулся? – спрашиваю я. Никто меня не слышит, здесь только я, темнота, подкладка, а за стеной команда – они все спят, даже я, которому сон не нужен. А потом я засыпаю, но всего на несколько минут, и знаю, что через несколько минут снова проснусь и стану ломать голову.

4

Визжит Эмми. Это меня и будит. Я не уверен, наяву она визжит или