Искатель - Джеймс Смайт

«Эта экспедиция слишком много значит, – говорит Гай. Эмми спорит, Квинн спорит, я не ввязываюсь. – Мы так далеко зашли, – говорит он, – и это важно». Я теперь, из подкладки, ему не верю.

«Ванда не должна была так погибнуть, – говорит он, – но миссия на первом месте».

«Пошел ты», – бросает Квинн и передает нам, что Центр приказал оставаться на месте в ожидании официального ответа. Он разрывает связь, и все молчат.

Эмми говорит, что ей нужно подышать воздухом – не в буквальном смысле, – и уходит в корму, к кладовым. Квинн идет за ней, а Гай фыркает.

«Они трахаются, – говорит он мне, оставшемуся с ним в каюте. – Точно тебе говорю». Я вижу, что я его не слушаю, потому что не знаю, хочу ли знать.

«Оставишь меня с ней на две минуты? Хочу попрощаться».

Я киваю, беру с подставки на столе камеру и выхожу. Я помню: я прошел в шлюз и стал снимать – вдруг превратился в любителя, воображающего, что многозначительные кадры помещения – холодного, пустого во всех смыслах, не считая валяющихся на полу шлангов и страховочных тросов, – могут оказаться хорошим эпизодом в истории полета. Сейчас, здесь, я наблюдаю за Гаем. Он останавливается перед койкой Ванды, сжимает кулаки, скрипит зубами. Я опасаюсь, что он станет колотить по стеклу, но нет. Он трясет койку и не сводит с нее глаз. Он пытается отдышаться, но дышать ему трудно, он хватает воздух мелкими частыми глотками. Тихо бранится, и трясет, и тянет дверцу ее койки. Рука его подползает к задвижке, но не открывает. Он не плачет. Он не буйствует. Просто мрачно смотрит в ее закрытые глаза.

Оживает сигнал вызова, и мы собираемся в каюте.

«Продолжайте движение, – говорят из Центра. – Мисс Хан – Ванда – будет погребена со всеми почестями после вашего возвращения. Сейчас просим продолжать выполнение задания».

Это не просьба, а приказ. Гай подходит и нажимает кнопку, остальные не смотрят на него – мы всплываем над полом, корабль снова приходит в движение.

Мне по телефону сообщили, что я прошел в последний отборочный этап, на отбор из избранных, и одну ночь могу провести дома – после Рождества. Семья была с нами, потому что родители Елены вернулись в Грецию, а нам не по карману было их навестить, так что у нас жила ее сестра, и мою мать тоже пригласили (в последний раз, только мы тогда не знали), и еще несколько двоюродных, живших в Лондоне, с которыми я никогда не встречался. Я зажарил гуся, потому что индейку из нас никто не любил, а мама с Еленой разделили между собой овощи, каждая устроилась на своей половине со своим ножом и доской.

«Мои девочки!» – окликнул я их, разрываясь между разделкой мяса, замешиванием фаршировки, поливкой соусом, чтобы кожица стала хрустящей и потрескалась. Они не засмеялись, потому что друг с другом не слишком ладили: мать у меня была типичной «главой семейства», а Елена требовала куда больше внимания, чем готова была уделить ей моя мать, так что вот – но мы старались, и Рождество вышло счастливым. Мы поели, посмотрели телевизор, а потом легли спать. И вот на следующее утро, еще в темноте, зазвонил телефон. В спальне у нас телефона не было, так что мне пришлось сбежать вниз, потому что в кабинете спала сестра Елены, и я слушал сообщение УПИ в коридоре, в одних подштанниках.

«С Рождеством, мистер Истон, – сказали они. – Мы рады уведомить вас…» До меня не сразу дошло. Я вернулся в постель, лег рядом с Еленой, обнял ее и тихонько покачивал в надежде, что она проснется, не понимая, что это я разбудил, а потом я снова задремал, совсем чуть-чуть, но разбудила меня Елена, когда через пару часов стала вставать в постели.

«Выспался?» – Она увидела что-то по лицу, я думаю.

«Я вошел», – сказал я.

«Вошел?» – Она решила, что я так шучу, она привыкла к моим вульгарным шуточкам и ожидала их от меня.

«В космический экипаж. Меня взяли в команду».

Она сделала вид, что рада за меня, обняла, сказала, что мной гордится, и мы спустились вниз, где моя мать уже приготовила завтрак. («Чтоб меня не допустить, – сказала мне потом Елена, – чтобы поставить на место, показать, кто тут главный. Черт, терпеть не могу, когда она так себя ведет».)

Мы не разговаривали, пока не расселись, а потом я им сказал:

«Все тут пожелают мне удачи, я думаю».

«Что такое?» – вскинулась моя мать, тут же проникшись подозрениями.

«Он летит в космос», – сказала Елена, бросаясь под выстрел. Она сжала мне плечо, как бы от гордости за меня, и все за столом заворковали. Про подготовку никто из них не знал: десять месяцев прошло – десять месяцев я получал меньше заданий, меньше писал, потому что занимался анкетами, сбором документов, десять месяцев слегка морочил всех подряд, объясняя, что работаю над большой статьей, хотя до статьи еще было далеко – на самом-то деле. Все стали расспрашивать, что мне разрешено рассказать, куда я отправляюсь, когда отправлюсь, почему об этом еще не объявляли, а я сказал, что сегодня объявят, а подробностей я сам еще не знаю. Днем мы сидели в гостиной, смотрели телевизор, и об этом объявили в новостях по прямой трансляции – прямо с утра в Нью-Йорке состоялась пресс-конференция, ее транслировали по всему миру. Наших имен не называли – по поводу команды предполагалась еще одна пресс-конференция в Нью-Йорке, там назовут тех, кому предстоит приступить к суровым тренировкам, – но сообщили, что экспедиция финансируется частными лицами со всего мира, лучшие умы всех стран сотрудничали в стремлении объединить человечество. Нам предстояло зайти туда, где еще не бывал человек, – в этом была главная суть. Телескопы, зонды, спутники многое могут увидеть – как моряк, стоящий на берегу и вглядывающийся в исчезающий горизонт, видящий вдали размытые мазки новых земель и гадающий, что там, – а потом моряк туда плывет. В гостиной сестра Елены попросила меня объяснить.

«Люди всегда отправлялись посмотреть, что там есть, просто потому, что могли. Корабли у них были, знание, что там что-то есть, было, вот они и плыли. И это вдохновляло других, заставляло других поступать так же, и это вело к открытию, заселению новых земель. Конечно, мы открывали моря, и Арктику, и горные вершины, а потом добрались до Луны и решили: что же? На этом все? Да ни