Искатель - Джеймс Смайт

«Нет, господи, ну и кошмар приснился!» – выдыхает она со смехом и просит кого-то дать ей воды. Психиатры нам говорили, что кошмары – обычное дело для людей в нашем положении: взаперти, выйти некуда, и такие жестокие, экстремальные обстоятельства приводят к дезориентации и, возможно, ночным кошмарам. У Эмми такое случилось однажды, на какой-то день, и вот сейчас настало это «однажды». Я его помню. Я отстегиваюсь от пола и ползу к стене кабины, где вижу, как мы с Квинном над ней хлопочем, успокаиваем. Я удивляюсь на себя, своей твердости. Не замечал за собой. Гай подает ей фляжку с водой, Квинн склоняется к ней, в шутку просит сказать «А-а», а я просто стою за его спиной и наблюдаю. Этого тоже не замечал. Я спокойней, чем мне запомнилось.

Эмми рассказывает нам свой кошмар:

«Я застряла в койке. Вроде как открыла глаза, проснулась и хотела встать, а не могла, тогда хотела застучать в дверь, но поняла, что ни шевельнуться не могу, ничего, вот и запаниковала, потому что подумалось: „Господи боже, а если и дышать не смогу“, хотя это же бред, да? Дышать-то я могла, но все равно. Я подумала: попробую закричать, посмотрим, что выйдет, и завизжала, и вы открыли койку и меня вытащили. – Она улыбается, мне по голосу слышно. – То есть не знаю с чего я и впрямь решила, что совсем пропала». Подходит Ванда, гладит Эмми по плечу.

«Ничего с тобой не случится, – говорит она, – все хорошо».

Я вспоминаю, что Ванде осталось всего два дня.

В том космическом лагере Ванда держалась надменно, особняком. Почти ни с кем не общалась – уж очень была сосредоточена, думала все об одном. Она, я думаю, была там моложе всех на несколько лет – только из университета, и, по-моему, всем видом показывала, что сама не знает, как сюда попала. Мы – то есть все, с кем я ужинал, с кем проходил тренировки, – понемножку, по крохам вытягивали из нее кое-что о себе. Родители не так долго прожили в США, только с ее рождения. Мать работала в ресторане, отец в магазине электроники, потом он умер, а мать решила вернуться в Корею. Мы догадывались, что мать не позвала ее с собой, и она подписалась хоть куда, лишь бы отвлечься. У нее была степень по воздухоплаванию, и она не ждала, что ее отберут на подготовку, а тем более в саму экспедицию.

«Для меня, – говорила она мне, пока мы ожидали медосмотра после тренировки в барокамере, – для меня это потрясающий опыт. Сама возможность написать в резюме, что я здесь была, что меня сюда взяли, может открыть двери к чему-то великому». Кое-кто – не помню кто, они в финал не прошли – думал, что она и не хочет попасть в окончательную команду, что настолько далека от этой мысли, что она и роли не играет. Каждое испытание могло отрезать для нее возможность высоко держать голову. Она проходила медицинскую проверку до меня, и я наблюдал разговор в окно кабинета. Она сидела на стуле перед медиками, улыбалась и смеялась шуткам, застенчиво и смущенно выслушивала вопросы (я потом узнал, что они касались мочевого пузыря и работы кишечника), а потом встала для осмотра – тут они задернули занавески, но я знал, что за ними происходит. Кабинет был звукоизолирован, но выглядела она довольной, совершенно счастливой. Когда вышла, я спросил ее, как прошло.

«Ох, знаешь, если можно завалить экзамен, где нет неправильных ответов, уверена, что мне это сейчас удалось». – Она сказала это без улыбки, сбросила с себя прежний лоск. Я ни разу не спросил, хочет ли она лететь: наблюдая за тем, как она себя ведет (и со мной, и с врачами, которые заглянули в свои машинки и сказали, что она годится), я понял, что хочет не меньше других.

Я следую за Вандой по кораблю. Мы все за спиной звали ее Юнгой, но не в лицо. Нам казалось – мне казалось, – что это ласковая, безобидная кличка, что Ванда поддерживает шутку, но мы ошибались. Я слежу, как она прибирает, проводит базовую диагностику, на которую не находится времени у Квинна. Я слежу, как она помогает Гаю в Пузыре, проверяет, сняты ли и занесены ли в журналы показания телескопов и камер, готовы ли к отправке домой. Я наблюдаю, как она исполняет все, чем неохота заниматься другим, а никто ей спасибо не скажет. Она уходит в пустую раздевалку и плачет, тихонько всхлипывает себе в ладони, как кинозвезда пятидесятых годов, как сворачивается в комочек, в позу зародыша. Что самое приятное в невесомости – это возможность заниматься воздушной акробатикой. Она медленно разворачивается – непроизвольно, не переставая плакать. Никто ее не слышит.

Она возвращается к своим обязанностям, а я слежу за ней по всему кораблю. В главной каюте она готовит еду, пока Эмми с Квинном чему-то смеются, а я печатаю на компьютере.

Квинн склоняется над каютной панелью, постукивает пальцем по экрану.

«Это что за сообщение?» – спрашивает он, и Гай тоже наклоняется посмотреть.

«Это пустое, – говорит Гай. Хотелось бы знать, не о том ли числе они говорят, что я видел перед смертью. Может, о том самом. Может, я разгадаю эту загадку. – Это просто новые данные по одному моему эксперименту».

Он снова отходит к Пузырю. Экран мне не виден – если на нем то число, я теперь уже не узнаю.

Ванда разогревает еду – батончики со вкусом курятины из фастфуда, – и раскладывает на столе вместе с хрусткими белыми мешочками кока-колы.

«Ужин готов», – говорит она. Мы пристегиваемся и едим. Я сажусь к остальным, разворачиваю свой батончик – однородная плитка из заморозки вкусом немного напоминает сосиски с картошкой, – и никто не заводит настоящего разговора, пока Квинн не напоминает Эмми о ночном сновидении.

«Надеюсь, сегодня ты нас не перебудишь», – говорит он. Она пихает его в плечо.

«Я же не нарочно».

Я их снимаю – в мою программу входит съемка сценок, где все выглядят друзьями, чтобы показать, как мы хорошо ладим между собой, как увлекательна эта экспедиция, – а на притихшую Ванду не обращаю внимания. А теперь я наблюдаю за ней и все вижу.

Ванде выходить наружу через двадцать четыре часа. Полный стоп назначен на утро, и тогда же будет трансляция