Искатель - Джеймс Смайт

измерения той аномалии, объяснял, что они делают, а я притворялся, будто слушаю. Я и сейчас ничего не помню, меня это меньше всего интересовало во всей экспедиции.) Квинн отводит Эмми подальше от дверей, ближе к кабине и теснит к столу. Плевать ему на ее личное пространство, и на свое тоже, да она, кажется, тому и рада. Он говорит тихо, чтобы не услышали, склоняется к ней, прижимается. Он не сознает, что я могу сделать то же самое.

«Мы поднимаем бунт, свергаем Гая и разворачиваем эту колымагу к дому».

«И не выполняем задания», – говорит Эмми.

«И не выполняем. Вернемся домой, спасемся».

«Центр может предъявить нам нарушение субординации». – Она так произносит это слово, словно сомневается, уместно ли оно, – скорее вопросительно.

«Не посмеют, – говорит ей Квинн, – потому что мы можем обратиться в газеты и рассказать, что здесь небезопасно, что двое померли, на хрен, а мы хотели домой».

Бранится он с английским акцентом – я раньше не замечал, – и слова режут воздух жестче, чем его обычный растянутый говор.

«А Гай?»

«А что Гай? – Квинн оставляет ее у стола отдыхиваться, а сам идет к панели и что-то печатает. – У нас горючее на 73 % – значит, нам еще не меньше недели здесь с двумя мертвецами, Гаем и Кормаком. – Не знаю, что он этим хочет сказать, чем так плохо быть здесь со мной. – Бунтуем и отправляемся домой».

«Не могу, – говорит Эмми. – Слушай, все наладится».

По голосу судя, она сама себе не верит.

«Они мертвы. – Гай уже не пытается шептать. – Ничего уже не наладится».

Они спят, все четверо, а я нет. Время – то, что здесь сходит за ночь, в корабле темно, две койки заняты, хотя я сделал все что мог – разве что не выскочил наружу и не ухватил Ванду за руку, как супергерой в кино. Я принимаю еще таблетку от боли, потому что много часов не чувствую ноги – толком не чувствую, – и еще глотаю антибиотики – всухую, нагоняю в рот слюны и глотаю, дергая горлом, как индюк, потому что таблетки здоровенные.

«Мне нужен сон», – говорю я себе, но я весь день за ними следил, и в голову не приходит перестать. Я пристегиваюсь к полу, и закрываю глаза, и ни о чем не думаю, кроме как о волнах, о прибое, размывающем всякую сосредоточенность. Я воображаю себя на надувном матрасе, качаюсь на волнах, мирно, спокойно, и меня жарит солнце, и я так далеко отсюда и все понимаю. Я покидаю подкладку и плыву по коридору к каюте. Я принимаю еще таблеток, а потом сажусь к компьютеру, и забиваю свой пароль, и вывожу портрет Елены, и говорю с ним, рассказываю ей, как соскучился и как жалею, что решил лететь. «Хотел бы я знать, как здесь оказался, – говорю я. – Все мои теории просто бред».

Она смотрит на меня не отрываясь, и я гадаю, зачем я здесь: чтобы остановить корабль, чтобы предотвратить смерти или чтобы им способствовать. Я делаю это второй раз и уже повлиял; кое-что уже случилось так, как не случилось бы без меня. Может, мое назначение – довести это до конца. Может, я и часть проблемы, и решение.

Тот Кормак, что в каюте, за завтраком выпрашивает у всех новые интервью. Квинн молчит, Эмми кивает и говорит ему, что попозже его поймает. Гай возражает:

«Господи боже! Тебе больше делать нечего, как толковать с нами о нас же, о том, кто мы есть? – Он тычет в меня надкушенным батончиком. – Нет, а если так: хватит интервью, а ты попробуешь быть хоть малость полезным. Работы у нас полно, да?»

«Он не подготовлен», – напоминает Квинн.

«Не подготовлен! – смеется Гай. – Какого хрена, я что, за руль его пущу? Мне приходится заниматься наружной обшивкой без Ванды, вот пусть он и поможет. Сколько у тебя часов на симуляторе выходов?»

«Семь», – говорю я. Он будто не верит ушам.

«Какого черта? – Он косится на Эмми. – У тебя и то больше, так?»

«Заткнись, Гай», – просит она. Эмми после смерти Ванды стала совсем тихой.

«Я просто говорю. Дурака ты валял, или что. – Это он уже мне. – Семь – хорошо, семь – нормально. С семью можно работать. Во всяком случае, на корпусе удержишься, так?»

«Я могу», – вызывается Квинн, но Гай цокает языком и мотает головой.

«Тебе надо побыть здесь – на всякий случай».

Вроде бы Квинн ему нужен, чтобы следить за оборудованием, но я-то знаю, на самом деле он думает: вдруг что случится. Я с точки зрения экспедиции всегда был самым расходным материалом – с практической точки зрения. Мой блог, новые видео, финальная статья в конце – все это сгодится и без меня. Погибни вместо Арлена я, статью написал бы кто-то из моих коллег, их бы и разобрали на цитаты, и материал был бы окрашен грустью и посвящен мне. Кормак в каюте помалкивает, не защищается – сидит тихо.

«Сегодня даем полную остановку и выходим. Ты отлично справишься и наберешь еще на час записей, так?» – Гай приканчивает батончиковый завтрак. Я вижу, как тот я откладывает свой, наполовину целый, и больше к нему не прикасается. Батончик всплывает.

Я не помню, чтобы нервничал, но того я тошнит, он утыкается лицом в пластиковый пакет, и его выворачивает. В двигателях есть двигатели поменьше, повернутые в противоположную сторону, чтобы одним выхлопом затормозить корабль, иначе гигантская инерция не даст выйти. Когда они срабатывают, надо выждать пятнадцать минут, чтобы остыл корпус, а потом нам можно выходить. Я помню, как меня тошнило, но думал, это я что-то съел или это от переключения от гравитации к ее отсутствию – нас предупреждали, что так может быть, что для слабых желудков это тяжело, – но теперь, когда я хорошо себе виден, я замечаю, как дрожат руки и колени, как я отдыхиваюсь, решив, что рвота иссякла, и как я сдуваюсь. Каким я выгляжу слабаком, думаю я. И что меня понесло в этот полет?

В дверях появляется Гай и предлагает мне пошевеливаться. «Надо одеваться, – говорит он, – мы отстаем от графика». Я слежу за собой до раздевалки и вижу, как я втискиваю свое бледное тело в один из скафандров, как проверяю его и перепроверяю, нет ли трещин и разрывов. Ничего такого, так что я беру шлем, закрепляю его, еще и еще раз проверяю клапан и наконец догоняю Гая в шлюзе.

«Готов?» – спрашивает он, но ответом не интересуется, он уже нажимает