Искатель - Джеймс Смайт

он жмет кнопки, и мы снова всплываем. Я слежу, как тот я раздевается в раздевалке, надевает обычную одежду и возвращается к главной каюте, где Квинн с Эмми разговаривают за столом и замолкают, когда я вхожу.

Я жду, когда команда уляжется, устанет. Дожидаясь, держу в руке пустую коробочку из-под таблеток, потряхиваю ничто внутри. Гай ложится первым, и тогда тот я, поневоле оставшись с Квинном и Эмми, заводит разговор о Ванде, а потом о том, чего мы ждем от возвращения (Эмми уверена, что власти дадут нашим погибшим какую-нибудь военную награду вроде Пурпурного сердца. Квинн отвечает, что она с ума сошла, мы же частное предприятие).

«Всем плевать, что будет с теми, кто работает за деньги. Всем», – говорит он. Когда тот я идет спать, Квинн с Эмми не ложатся, они шепчутся за столом, как заставить Гая изменить программу, развернуть корабль. Мне хочется сказать им, что ничего не выйдет, что они ни делай, корабль будет лететь как летел. Корабль доживет до горького, горького конца.

«А если не добьемся разворота?» – спрашивает Эмми. Она заметно нервничает. Мне помнится уверенная в себе Эмми, Эмми времен подготовки. Теперь другое. Я не замечал перемены, но, похоже, я вообще мало что замечаю.

«Тогда пойдем до конца. Уже недалеко».

«Да, как же! Торчим здесь, будто ничего не случилось».

«Спасательных шлюпок-то нет… – Он берет ее за руку. – Слушай, все обойдется. Гай просто упертый, а Кормак…»

«Не надо». – Она не отнимает руку, а он водит по ней большим пальцем, поглаживает тихонько, медленно, нежно.

«Ладно, – говорит он, – ладно. Но Гая мы уговорим. Не такой он непробиваемый, каким выглядит». – Он ведет рукой от ее ладони вверх, к локтю, к плечу, а потом подтягивает ее к себе – не для поцелуя, а чтобы по-детски ткнуться лбом в лоб.

«Доставим тебя домой целой и невредимой», – говорит он. Они остаются так несколько минут, куда дольше, чем следовало бы, а когда расходятся по разным койкам, я выбираюсь из своей норы, и плыву к столу, и усаживаюсь, пристегнувшись, и оглядываю всех спящих, и еще нуждаюсь в таблетках, потому что боль знакомо тянет все тело, и ногу, и голову, мозг.

– Хотелось бы мне быть с вами, – говорю я вслух. Думаю, мне хочется, чтобы они меня услышали.

Эмми звонила мне из номера в номер. Это было вечером перед возвращением из Флориды в Нью-Йорк и теоретически к семьям. У Эмми семьи не было, казалось, это ее вовсе не волновало, но отмечало, отличало от других. Некому было ждать разговора с ней на той стороне, сказать, как они рады, что с ней все хорошо. В свободное время она скучала. Я говорил по телефону с Еленой, уговаривал ее снова прилететь в Нью-Йорк, но она никуда не собиралась: ей наскучили эти разговоры, говорила она, наскучили мои увещевания.

«Вот вернешься домой, тогда можно поговорить. А так я этого не обсуждаю». – Она говорила тихо и терпеливо, а выглядела усталой и даже сердитой. Прощаясь, не встречалась глазами, опустила взгляд на свои руки, приготовилась отключить экран и сказала, что меня любит, и я поверил, хоть и не видел ее глаз. Я лежал на кровати, думал о ней, а телевизор работал – показывали кадры давнего лондонского наводнения, они напомнили мне об отце, который еще жил в этом городе, хотя от него мало что осталось, и я размышлял, скучаю по нему или нет и как трудно отличить чувство от обыкновенной реакции – и тут позвонила Эмми.

«Мы тут выпиваем, – сказала она, – и без тебя не обойдемся». Я встретился с ними в баре, где они – шестеро или семеро, почти все хорошо знакомые по тренировкам (и Гай с Квинном среди них) – хлебали выпивку прямо из взятых со стойки бутылок, записывая на свои счета (оплаченные нашими частными инвесторами, ни больше ни меньше), и выстраивали пустеющую посуду рядами. Когда я спустился, было уже одиннадцать, так что мы заплатили бармену, чтобы не закрывался, чтобы выбивал чеки. Счета нам тут оплачивать не приходилось, но мы никогда не злоупотребляли – до того вечера. Заводилой, как мы шутили, подстрекательницей была Эмми: заказывала разные бутылки и упорно подталкивала по мокрой стойке к тем, кто плохо пил. «Зачем нужен последний вечер, если не устроить последний вечер?» – вопрошала она. Прямо как девчонка – только стала студенткой и можно делать что хочешь, – только после ее имени уже стояло много буковок, и она явно делала такое не первый раз. Квинн отправился спать первым, тихонько ушел где-то после часа.

«С похмелья мне в самолет нельзя, – сказал он. – Нутро не терпит». Понемногу отрывались и другие из потенциального экипажа, пока не остались только мы с Эмми и Гаем, а я только потому остался, что не хотелось возвращаться в номер. Гай перепил нас обоих – заливал выпивку в рот и гонял по языку, прежде чем проглотить, и ухал, глотая, будто гордился собой, хотя напиток вовсе не обжигал язык.

«Вот те хрен!» – сказал он. Он, пока пил, посматривал на нас с Эмми и все повторял, что пора нам в постельку, коли за ним не угнаться.

«Угонимся, – сказала Эмми, – еще как угонимся». И мы не отставали. Мы оставили Гая спать у стойки, потому что бармен тоже ушел, закрыл бар железной сеткой и ушел, оставив нам бутылку чего-то липкого и почти светящегося. В лифте к номеру Эмми все припадала губами к горлышку, размазывала жидкость, чтобы густая зелень покрыла губы вместо стершейся помады, все посматривала в зеркало, оттопыривала губки, и смеялась, и целовала зеркало, чтобы остался след – липкое зеленое колечко, вовсе не похожее на отпечаток губ. Когда доехали до ее этажа, она позвала меня зайти к ней, и я согласился.

Вышло совсем не как с Еленой, не обыденно, не по плану, когда каждый раз одно и то же, без сюрпризов. С Еленой я знал, что сработает, и это стало привычкой – вовсе не скучной, просто повторяющийся компромисс. Эмми была моложе Елены, хотя по числу лет, может, и ровесницей, и она взяла все на себя, что было для меня совсем внове: чтобы мне подсказывали, просили, приказывали. Она продолжала пить и меня заставляла, даже когда мне стало нехорошо, когда комната закружилась на оси. Когда это случилось, она направила меня, прижалась щекой, языком – со вкусом горьковатого кислого яблока – проникла в рот. Закончив, мы лежали на постели, одеяло сползло на пол, телевизор работал, а она